Таможенный осмотр на швейцарской границе прошел благополучно. Чиновник, бегло скользнув по документу "книгоиздателя Шнюлле", расстегнул в одном месте брезент тюка и, убедившись по верхнему слою, что груз составлен из книжных переплетов и календарей, пропустил Бахчанова вместе с толпой гидов и туристов на швейцарскую территорию.
Здесь к нему подошел человек в одежде грузчика и тихо произнес требуемый пароль. Через минуту они беседовали, как старые друзья. Товарищ был из колонии революционных эмигрантов, участник женевской группы содействующих "Искре". Письмом из Мюнхена он был поставлен в известность обо всем, вплоть до того, каким экспрессом Бахчанов приедет и как будет одет.
С билетами прямого следования Цюрих — Люцерн — Берн — французская граница Бахчанов пересел с немецкого поезда на швейцарский. Страна гор, голубых ледников и озер, окрашенная багровым закатом, мелькнула, как в калейдоскопе. Берн, который хотелось Бахчанову посмотреть, проехали ночью, сделав трехминутную остановку. Столица Швейцарии проплыла в окнах вагона морем огней. Это сверкающее электрическое зарево, оставленное далеко за собой мчащимся экспрессом, казалось на горизонте раскаленной добела полоской.
Потом опять пошли горные склоны, озера, дымные туннели, жиденький пунктир встречных станционных огней, черная мгла лесов.
Французская граница была пересечена ночью и тоже без всяких приключений. Проспал Бахчанов до самого Авиньона, фантастически возникшего своими средневековыми башнями из предрассветных сумерек.
Восходящее солнце встретило его уже в шумном Марселе.
Бахчанов вышел из вагона, озабоченно вглядываясь в суетливую, пеструю толпу. Его должен был встретить здесь марсельский "посол" "Искры". И действительно, так же как и на предыдущих пересадках, к нему подошел русский товарищ, одетый носильщиком, произнес требуемый пароль, и через четверть часа они оба сидели в квартире "посла" и уписывали за обе щеки настоящие российские щи. Марсельский "искряк" оказался не только хорошим собеседником и гостеприимным хозяином, но и превосходным организатором. Он сообщил, что с транспортировкой все улажено как нельзя лучше. Повара на пароходе "Мадагаскар" — члены социалистического рабочего союза. Они примут искровскую литературу в ящике из-под яиц и спрячут в кубрике кока. В условленном месте батумской бухты — это место указано в письме самими кавказцами — брезентовый непромокаемый тюк будет незаметно сброшен в воду. Мера неизбежная, ибо батумские власти обыскивают решительно весь прибывающий груз, вплоть до ручного багажа. А для того чтобы потом можно было достать тюк, к нему будет привязана длинная тонкая бечева с пробковой пластинкой, выкрашенной в цвет апельсиновой корки. В Батуме, на пристани, Бахчанова будет ждать свой человек с повязанной щекой.
На этом марсельский "искряк" закончил свои разъяснения: через полчаса "Мадагаскар" отплывал из Марселя, и надо было торопиться в порт.
Прощаясь с товарищем, Бахчанов шутливо заметил:
— Франция запомнилась мне отлично сваренными русскими щами.
Жарким полднем он стоял на палубе парохода и, сняв шляпу, смотрел на безбрежное море. Вскипающее за кормой, оно далеко вокруг расстилалось спокойным лазурным простором, сверкая на солнце то холодной серебряной чешуей, то горячими потоками расплавленного золота, то каскадами самоцветов.
В этом морском переезде внимание Бахчанова привлекли насупившиеся скалы легендарной Корсики, лиловые берега Сицилии, оживленный Мессинский пролив, живописная природа Греческого архипелага. Но вот пройдены унылые Дарданеллы, и развернулась синева Мраморного моря. Все ближе конечный пункт маршрута.
На горизонте показались тонкие белые иглы мечетей Константинополя, и вскоре развернулась пестрая панорама столицы Оттоманской империи. Бахчанов на все глядел с таким интересом, точно перед ним медленно перелистывалась огромная книга с красочными иллюстрациями.
При выходе парохода из Босфора в Черное море задул пронизывающий северный ветер, как бы напоминая о том, что в России зима еще не кончилась. Огни и скалы Анатолийского побережья скрылись в сетке проливного дождя.
Глядя на серые волны, Бахчанов, под шум ветра, вполголоса запел:
Сейчас, при этих словах песни, ему вдруг отчетливо вспомнился школьный учитель Лука Терентьевич, явившийся, быть может, тем человеком, который заронил — правда, очень робко — в душу подростка первую искорку свободолюбия.
По мере приближения парохода к кавказским берегам море постепенно успокаивалось, и на третьи сутки сквозь тучи проглянуло солнце. Пассажиры высыпали на палубу. Катились высокие волны; чайки беспокойно кружились над ними, то припадая к самой воде, то вздымаясь над ней.
