Милый дядюшка, ты просил передать мои впечатления "похудожественнее". А что я могу сделать, если их у меня так мало? Войди же в положение человека, стремглав вернувшегося в купе. Вдобавок дует противный каспийский норд, или, как его здесь называют, хизри. Он хлещет по лицу колючим песком, гарью и пылью, пропитанной вездесущим запахом мазута. Но что непогода в сравнении с тем, что делается в городе?! Еще в пути шли толки о том, что на промыслах стреляли войска и там горят буровые вышки, неведомо кем подожженные. О тревожном положении на промыслах свидетельствует само небо. Оно изжелта-багровое, как над кратером действующего вулкана. От этого необычного зарева становится и в самый темный вечер светло. Только розоватые отблески зловещи, как бывает при пожаре. Они падают на маслянистые пятна пролитой нефти, и оттого эти пятна мне кажутся кровью.
Вот и все мои отрывочные впечатления. Знаю, Эдмунд Викентьевич и Валерьян Валерьянович найдут их очень скудными. Утешь наших дорогих друзей: в следующий раз опишу путевые впечатления много лучше. А не будет их — расскажу о своих чудесных дорожных снах…"
— Ну, тут девочка моя шалит, видимо от избытка хорошего настроения, — засмеялся Кадушин, свертывая письмо. Поговорив еще с минуту, он поспешил в свою контору…
Может быть, от Сандро Тынель узнал, что Бахча-нов находится в очень стесненном положении: деньги давно вышли, пришлось отказаться от закладовских обедов. Нечем было платить за комнату.
И вот одним ветреным утром Тынель пожаловал к Бахчанову. Тот сидел у раскрытого чемодана и размышлял: "Что бы такое продать?"
Тынель понимающим взглядом скользнул по впавшим щекам друга и прямо приступил к делу:
— Хотя вашему брату и похвально сидеть на пище святого Антония, все же, по-человечески говоря, это далеко не приятно. А ко всему прочему, я уже просто отвык от одиночества. Вот почему настоятельно прошу ко мне на монашескую трапезу.
Он потер свои тонкие руки, мило подмигнул Бахчанову и шепнул:
— Немножко разбогател. Да и матушка прислала посылку. Одевайтесь. Сандро уже кулинарничает.
В отношениях с друзьями Бахчанов не терпел и тени притворства, поэтому он тотчас же захлопнул полупустой чемодан и весело сказал:
— Услышаны, значит, мои молитвы?
Тынель тоже не уступал в откровенности:
— Какой смысл вам томиться у этой торговки? Перебирайтесь ко мне. По крайней мере если уж и бедствовать, так вместе. Веселее!
Бахчанову предложение художника показалось заманчивым. Тынель ему нравился. И там на мансарде у него было куда вольготнее, чем в пансионе. Но мысль, что переезд к ссыльному, находящемуся под гласным надзором полиции, может возбудить подозрение, заставила отвести великодушное предложение.
— Я вообще думаю покинуть Лекуневи, — сказал он.
— Ах, если можно, не делайте этого так скоро! Вы даже не подозреваете, как вы всем тут нужны. Скажу по секрету: вам симпатизируют все — татары, армяне, грузины и даже… поляки, — шутливым тоном прибавил он, тепло сжимая руки Бахчанова. — Право же, побудьте еще с нами, а насчет всяких там огорчений в жизни, — он кивнул на чемодан, — я думаю, уладится. Должно уладиться, когда живешь по принципу: ты за всех, а все за тебя.
Они вышли на улицу. У входа в дом к Тынелю подошла девочка с маленькой вязанкой сучьев и сказала, что его поджидает какой-то человек. Тынель приостановился:
— Вероятно, для обыска. Впрочем, мне беспокоиться нечего. А вам и подавно.
На ступеньках шаткой деревянной лестницы сидел неизвестный в распахнутом пальто и, поставив в ногах корзину, курил. Концы его красного шарфа трепыхались от сильного ветра, смешанного со снежной крупой. Увидев идущих к нему, человек поднялся, отбросил папиросу и приветственно помахал рукой. К удивлению Бахчанова, Тынель кинулся к неизвестному с ликующим возгласом:
— Людек! Дорогой мой! Какими судьбами?
Оба крепко обнялись и расцеловались.
— Знакомьтесь, Валерьян Шарабанов, мой земляк Людвиг Ланцович. С ним мы не виделись долгих одиннадцать месяцев. Ах, Людек, — обратился он к Ланцовичу, — а я уж было и надежду потерял увидеть тебя.
— Отвечаю тебе, друже, как всегда хорошо запомнившейся мне строчкой из Словацкого: "Заклинаю живых — пусть надежд не теряют".
Тынель и на Кавказе ухитрялся разыскивать своих земляков и в беседе с ними отводил душу. Обычно он встречал либо чиновников, не разделявших его патриотических чаяний, либо коммерсантов, которым все равно где торговать, лишь бы была выгода. Для них слово "Польша" или "неподлеглость" [16] не имели того значения, что для Тынеля. Ланцович же не принадлежал ни к чиновникам, ни к купцам. Он был рабочим, монтером по профессии. Он не разделял узконациональных увлечений Тынеля и часто в пылу спора клеймил их как "типично шляхетские, мелкобуржуазные предрассудки".
Тынель кипел, спорил, но не обижался. Для него Ланцович был тем прямым и честным человеком, который по-своему рассуждал о судьбах родной страны.
