Закладова настояла на том, чтобы в качестве гостей на это собрание были приглашены и гурийские беглецы. Ведь им все равно нечего делать. Гуриели, например, по-прежнему спал днем, а ночи просиживал с братьями Хахадзе и Шимбебековым за картами. Играли они с азартом и с такой серьезностью, как будто бы это составляло главный смысл их пребывания в Лекуневи. Но в действительности каждый из них не без скрытой тревоги выжидал исхода надвинувшихся событий.
В назначенный час гости заняли первый ряд стульев. Князю хозяйка предоставила мягкое кресло, и он расселся в нем в небрежно-величественной позе. Бахчанов явился одним из последних и сел у окна. Среди собравшихся не было только Шарифа, что очень огорчало Кадушина. Ждать, однако, не стали. Пожилая дама, вскинув на тонкий нос пенсне, предоставила слово Александру Ниловичу.
Он вынул из сюртука блокнот и, немного волнуясь, начал свою торжественную речь:
— Господа! Милостивые государи и милостивые государыни! Сегодня мы приступаем к обстоятельному разговору о прекрасном и таинственном мире цветов, нектар которых еще древние называли пищей богов…
С шумом вошел запыхавшийся Шариф. Странным показалось Кадушину его необычное опоздание и то, что он даже не стряхнул с себя в прихожей мокрый снег. И совсем уже поразило, что вошедший прервал докладчика.
— Госпожа председательница, и вы, господин докладчик… Прошу прощения. Но… — начал было Шариф.
— Вы, наверное, с вопросом? После, после, — замахала на него руками дама.
— Не вопрос, а важное заявление.
Кадушин с обидой и неудовольствием смотрел на Шарифа.
— Да что у вас там загорелось? Неужели нельзя отложить?
— Александр Нилович, дело совершенно неотложное. Страшная весть.
— Что же там стряслось, господа? — встревоженно спросила пожилая дама, вставая.
— Телеграмма из Петербурга. И телеграмма всероссийского значения.
— От кого? — послышались голоса.
— От стачечного комитета.
— Политика? — Кадушин страдальчески сцепил пальцы своих рук. — Ну что мы в ней смыслим, друзья мои?
— Раз пролита человеческая кровь — смыслим! — ответил Шариф. И он потряс телеграфной лентой.
— Огласить, огласить! — раздались нетерпеливые возгласы.
Кадушин, покорный общему настроению, опустился на стул. Пожилая дама сняла пенсне и тоже села.
— Читайте телеграмму, — предложил Бахчанов.
Шариф стал читать. Содержание ее сводилось к следующему. В воскресенье, девятого января, к Зимнему дворцу направились петербургские рабочие подать царю петицию, но были встречены ружейными залпами. В итоге чудовищного избиения безоружных — тысячи убитых и раненых. В столице небывалое волнение. Петербургские рабочие с кличем "смерть или свобода" призывают к всеобщей политической стачке, к оружию, к решительной борьбе с самодержавием и свержению его.
При вспыхнувшем шуме и гневных выкриках Шариф поднял над головой обрывок телеграфной ленты, как бы предлагая убедиться в подлинности сообщения. Гуриели и Хахадзе-младший перекинулись вопросительными взглядами. Дама в пенсне почувствовала себя плохо и покинула председательское место.
Пораженный вестью, Кадушин не в силах был, конечно, продолжать свою старательно обдуманную и уже никому не нужную речь. Он растерянно переводил свой взор с одного лица на другое и только бормотал:
— Какое ужасное несчастье!
— Это не несчастье, а неслыханное злодеяние, — поправил его Шариф.
Сандро решительно вышел на середину столовой:
— Александр Нилыч, вы должны понять наши чувства. Сегодня вся Россия с возмущением протестует против царской расправы. Можем ли мы молчать?
— Вы забываетесь, юноша, — прервал его с места Гуриели. — Здесь не политический банкет.
— Ваше дело цветы, а не кровь! — в тон ему крикнул Хахадзе-младший.
— Цветы растоптаны крепостниками и политы кровью народа! — крикнул Сандро, и лицо его от гнева пошло пятнами.
— Как вы сказали? Крепостниками? — Гуриели произнес эту фразу таким тоном, точно услышал что-то достойное насмешливого удивления.
Сандро с вызовом посмотрел на него.
— К чему притворство? Разве вы, Гуриели, не захватили в свои руки почти всю лучшую часть пахотной земли Гурии и не посадили моих земляков на гробовой надел?..
Князь вскочил. Кулаки его были сжаты. Глаза выражали возмущение и ненависть. Он, а за ним братья Хахадзе поспешно оставили собрание.
— …И если там, в Петербурге, — продолжал, горячась, Сандро, — поднялся народ, поднимемся и мы тут. Ведь жизнь, борьба связала нас с русскими братьями…
— Правильно! Молодец!
— Верно говорит! — раздавались одобрительные голоса. Все почувствовали себя сильными и бесстрашными. Глаза Бахчанова искрились. Он переглядывался с Шарифом.
Тогда встал дедалаурский пристав.
— Господа, что слышат мои уши? Господин Мурзыев, — повернулся он к Шарифу, — кажется, вы возглавляете бунт таких вот юнцов, — кивнул он на гневного Сандро, — а вы знаете, что за это…
— Да кто давал слово царскому холую?! — послышался чей-то возмущенный голос.
— Он ведь только гость, и притом непрошеный! — выкрикнул еще кто-то.
