Что же сблизило этих, казалось бы разных, людей? Прежде всего — глубокое взаимное уважение, которое переросло со временем в большую и прочную привязанность друг к другу. Дружба двух поляков, оказавшихся на чужбине, началась со случайной встречи в Эривани. Тынель был приглашен реставрировать росписи купола здешнего собора, а Ланцович бродил по городу в поисках любой работы. До этого он работал в Лодзи электромонтером. Безработица, локауты, черные списки заставляли мятежного лодзинца странствовать из города в город. Так он попал на нефтяные промыслы.
В Черном городе на Ланцовича, как на одного из горячих ораторов, выступающих против самодержавия и капиталистов, обращает внимание тайная полиция. За Ланцовичем начинается охота. Перед ним выбор: либо попасть в Баиловскую тюрьму, либо погибнуть под ударом ножа подосланного охранкой наемного убийцы.
Ланцович предпочитает тайно вернуться на родину в Лодзь.
— И не ради того, чтобы спрятаться и смириться, — объяснил он Тынелю причину своего решения, — а чтобы передать стачечный опыт моим землякам-лодзинцам, только с одной существенной поправкой. Видишь ли, в бакинском пекле наш брат бастует безоружным, поэтому в него безбоязненно палят войска. Мы же в Польше возьмем в руки ружья и сабли. Не хватит этого добра, тогда, по примеру обуховских братьев, возьмем в руки булыжники. Более того. Построим баррикады, как делали это французские рабочие в знаменитые июньские дни сорок восьмого года!
— Только начните — мы поддержим! — вырвалось у восхищенного Бахчанова.
— Учти, Людек, это говорит русский, и тоже по духу повстанец! — многозначительно заметил Тынель.
— Отлично. Я никогда не сомневался, что рабочая Русь всегда поддержит рабочую Польшу! — с этими словами Ланцович улыбнулся Бахчанову и дружески сжал его локоть.
— Однако как же ты нашел меня? — дивился Тынель.
— Да я частенько вспоминал тебя, друже, — шутил Ланцович, — ты ведь у меня сидишь в самых печенках! А узнать, где ты живешь, просто: в каждом полицейском участке имеется твой адрес.
Перед отъездом из Эривани лодзинец дал Эдмунду срисовать с себя эскиз для головы Людвига Варынского, основателя первой в Польше рабочей революционной партии "Пролетариат", умершего в застенках Шлиссельбурга. Тынель находил, что в чертах лица Ланцовича есть какое-то сходство с Варынским: почти такой же тонкий красивый нос с горбинкой, такие же сухие острые скулы и рыжеватая бородка.
За обедом, обнимая сидящего рядом с ним Бахчанова, он шутливо говорил:
— Вот и у меня появились настоящие друзья из числа "москалей".
Ланцович сквозь дым одобрительно кивал:
— Если так, поздравляю. Ведь раньше ты думал совсем иначе. Мы спорили, но что могло убедить не в меру хлебнувшего из чужой чаши?
Повстанец по натуре, причем более последовательный, чем Эдмунд Тынель, Ланцович сразу расположил к себе Бахчанова.
— Счастливый, — с грустью вздыхал художник, — ты будешь драться на баррикадах, а я, вероятно, не доживу до того светлого часа, — и он раскашлялся в платок.
Ланцович ласково взглянул на своего соотечественника.
— Полно, Эдди. Вспомни только бессмертную строфу Словацкого. И ты будешь воином. И тебя мы увидим на баррикадах. И вас, товарищ студент, — обернулся он с улыбкой к Бахчанову. — Русские студенты мне очень нравятся. У них хороший боевой закал. И уж, конечно, не останется в стороне и наш смелый, горячий пан доктор, — похлопал он по плечу Сандро…
Лишь поздно вечером друзья прервали свою беседу. Ланцович заночевал у Тынеля (утром он должен был уехать), а Бахчанов и Сандро направились домой. От наметенного снега были сплошь белы дороги, крыши домов и деревья. Казалось, зима прочно осела в Лекуневской долине. На шоссе в этот час никого не было. Но они невзначай заметили вдалеке в заснеженных кустах чью-то фигуру. Когда они останавливались, фигура пряталась за деревья. Но когда Бахчанов и Сандро повернули к пансиону, таинственная фигура вышла из укрытия и пошла вслед за ними.
На лестнице Бахчанов знаком дал понять юноше, чтобы тот подождал, а сам быстро повернул назад. Меньше чем через минуту он вернулся.
— Там есть кто-нибудь? — шепотом спросил Сандро.
— Кучер Закладовой.
— Понятно. Хозяйка трясется над своим добром и вот велит малому стеречь конюшню.
— Очень может быть. Все же последить за ним не мешало бы, — посоветовал Бахчанов и пожелал Сандро спокойной ночи.
Поднявшись по лестнице, он услышал за стеной хихиканье Закладовой и трынканье гитары. Чернецов был навеселе, он напевал, растягивая фразы:
Утром казачий офицер в крайней тревоге поднял свою сотню. Бахчанов видел из окна, как казаки с гиком неслись куда-то по долине. Потом стало известно: в двадцати пяти верстах от Лекуневи взбунтовавшиеся рекруты напали на стражников и обезоружили их.
В тот день Кадушин вернулся домой сумрачный, расстроенный. Он был под впечатлением нерадостных вестей с "театра военных действий".
Не постучавшись, он вошел в комнату к Бахчанову и в изнеможении сел на стул.
— Что с вами, Александр Нилыч? Вы здоровы?
