— Я представитель законной власти, и мое присутствие обязательно, — лепетал растерявшийся пристав. В поисках сочувствия он подошел к оторопевшему Кокодзе.
— Вот в какое сообщество угодили вы, уважаемый Арчил Аракелович.
Глаза аптекаря беспокойно забегали. Он облизывал губы, мялся, все еще не смея решиться ни на что.
Люди не могли успокоиться. Они шумно обсуждали телеграмму из Петербурга. Спокоен, кажется, был только податной чиновник. Заложив руки в карманы узеньких форменных брюк, он покачивался на каблуках и с обычным учтивым любопытством прислушивался к возбужденному разговору. В комнату просунулся Шимбебеков:
— В чем дело? Кто меня спрашивал?
И поскольку ему никто не ответил, он вышел вперед и начал было говорить:
— Господа! Я не дикий помещик. Я тоже понимаю, что значит общественное мнение. Протестовать можно. Но, душа моя, разве забастовка, эта азиатская форма…
На него негодующе зашикали, и он замолчал, отойдя в угол комнаты.
Между тем к распахнутым дверям и к раскрытым окнам подходили группы лекуневских рабочих и обеспокоенно прислушивались к беспорядочному шуму голосов.
Бахчаиов боролся с собой. Вся его пламенная и кипучая натура рвалась к бою. Он отчетливо сознавал, что те же интересы партии, которые заставляли его до сих пор молчать, сейчас повелевали во всеуслышание подсказать взволнованным людям правильное решение, дать организованный выход их возмущению, гневу, желанию как-то действовать. И все надеялись, что "студент Шарабанов" скажет свое слово. Сандро смотрел на него так, как если бы ожидал услышать голос собственной совести. И Бахчанов сказал:
— События в далеком Питере — это несомненно начало долгожданной народной революции в России. И наш долг и наша цель бороться за победу революции. И знайте, друзья: царизм никогда не откажется от своей мертвящей власти. Безумие — ждать свободы из рук самодержавия. Свобода покупается кровью, завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. И если весь Питер, вся рабочая Россия требует: долой кровавое самодержавие! — поддержим этот великий клич не только словом, но и делом. К оружию, товарищи! Смерть или свобода!
Дедалаурский пристав схватился за голову и, пораженный, смотрел округлившимися глазами на Бах-чанова.
— Так это вы глава бунта?! Вы! О небо! Кто бы подумал!
Он выбежал из комнаты как ошпаренный. Вслед за ним поплелся присмиревший Шимбебеков. Еще вертелся Кокодзе, кого-то, усовещевая, перед кем-то оправдываясь, но и он потом исчез.
Из всей компании гурийских беглецов остался только податной чиновник. Со своей обворожительной улыбкой он все время похлопывал в ладоши и одобрительно кивал головой.
Когда Шариф попросил нового председателя собрания поставить предложение петербургских рабочих на голосование, Кадушин указал на Бахчанова:
— Пусть он. А я… я всего лишь мирный российский гражданин, может быть обыватель, но только такой, который стоит за счастье своего народа.
— Тогда какой же вы обыватель, Александр Нилович! — воскликнул Шариф. — Теперь всякий мирный гражданин, желающий счастья своему народу, уже революционер. Да, да, не пугайтесь этого слова.
Такова железная логика жизни. И от нее никуда не денешься. Или — или. Или вы за народ, или…
— Други мои, я не мыслю себя без народа…
Прямо из пансиона Бахчанов, Шариф и Сандро направились к рабочим в карьеры. Здесь у пылающих костров быстро собрался митинг.
Весть о расстреле петербургских рабочих царем мгновенно обежала все население поселка и подняла его на ноги. Возмущенные люди выходили из своих домов на улицы, собирались группами и бурно обсуждали чрезвычайное событие.
Пристав в тот же вечер заявил Кадушину:
— Вы понимаете, любезнейший Александр Нилыч, что по долгу службы я обязан составить протокольчик и представить все ваше общество мнимых цветолюбов как организацию, напитанную опасным крамольным духом!
Кадушин хмуро следил за плавными движениями хвостатого телескопа.
— К сожалению, вашу революционную роль, — продолжал пристав, — я не имею права обелять. Вы ведь тоже подняли руку против правительства, хотя лично и не принимали участия в действиях скопом, то есть в нападении на моих стражников.
Тут лекуневский цветолюб не выдержал и воскликнул:
— Боже мой, я никогда не думал, что так, легко можно стать мятежником! Но в России, выходит, все возможно. Вы уже говорите о моей революционной роли. Через минуту, наверно, скажете о моей долголетней антиправительственной деятельности, а через час, надо полагать, я буду выглядеть ни более ни менее как основатель и теоретик самой революционной партии.
— Вот, вот… Вы и сами не верите в такую возможность. Да, очень трудно поверить, чтобы господин Кадушин, благовоспитаннейший и благонамереннейший человек, стоящий так далеко от бунтующих масс и…
— Вы ошибаетесь, милостивый государь. Я более не считаю себя далеко стоящим от того, что сейчас было вами названо.
— Это опасное заявление!
— Я не глух к страданиям народа.
— Хорошо-с… пеняйте на себя. Мое дело было предупредить вас… по-дружески.
