— Тогда вот что, — Бахчанова осенила новая мысль: — Есть прямой смысл вызвать у врагов тревогу за судьбу представителей их сословия. Предлагаю, товарищи, депешу заключить следующими словами:
"
— Крепкий дипломатический ход! — сказал восхищенным тоном Сандро.
— Во всяком случае, он должен помочь нашим перочинным ножам, — улыбнулся Бахчанов.
После этого друзья поспешили на церковную площадь. Здесь пылал огромный костер. Гудящий ветер гнул, трепал, рвал пламя, дробил его на мельчайшие искры, но потушить не мог. Оно только еще больше разгоралось, и оранжевые блики его плясали на торжествующих лицах множества людей. Рабочие с камнедробилок подняли на ноги почти все взрослое население. Один за другим, по тревожному набату, доносившемуся с колокольни, на площадь приходили бастующие каменщики, рабочие со станции, пекари, мелкие торговцы, крестьяне, оставшиеся на завтрашнюю ярмарку.
Попытка пробиться к баракам не удалась. Казаки открыли стрельбу. Однако за отступившей толпой они не последовали, предпочитая дождаться рассвета. Тогда могучий сван выбил дверь опустевшего полицейского участка, вынес оттуда всю мебель и папки с "делами" и все это бросил в пламя костра…
В пансионе тоже никто не спал в эту ночь. Зарево пожара, вдруг осветившее небо, усилило тревогу всего населения поселка. Горел барак каменотесов, подожженный гасумовцами.
Как только в поселке появились казаки, гурийские беглецы вновь воспрянули духом. Собравшись в столовой пансиона, они священнодействовали за пуншем. Шимбебеков сидел в сторонке перед недопитым стаканом с минеральной водой. Скрестив по обыкновению вытянутые ноги, он разглагольствовал:
— В беде нас не оставит Европа. Мы у ней в долгу, как в шелку. Победит революция — плачут ее денежки. И не маленькие! — Увидев входящего Чернецова, Шимбебеков с упреком обратился к нему: — Ну, мы-то, штатские, иногда и покалякаем о парламентах, но вы-то чего миндальничаете, воин? Ваше слово — выстрел, ваша политика — атака.
— Еще не взойдет солнце, как Шарабанову и всей его компании будет секим башка! — пообещал Чернецов.
— Браво! — захлопал в ладоши Гуриели. — В таком случае выпьем за наших доблестных защитников.
Шимбебеков протянул над столом свою толстую руку:
— Господа, утешьтесь. Свежая новость! В нескольких верстах отсюда находится сам вице-губернатор.
— Как он сюда попал?
— Командировка, душа моя. Приятное с полезным. Уговаривать мужиков и лечиться от подагры.
— Да уж скорей бы уговорил, — проворчал Хахадзе-старший, раздавливая в кулаке орех, — тогда бы мы снова вернули из городов наши семьи.
После второго бокала Гуриели в трагическом жесте сцепил свои холеные пальцы и, любуясь поблескивающим перстнем, сказал:
— А все-таки тоска. Никаких развлечений. Кругом грубость, поношение трона и восхваление забастовок, подстроенных японскими шпионами. Даже этот ваш, как его, цветовод, и тот вел себя мужланом. Он и не подумал извиниться перед дворянином.
— Зачем ему извиняться, если он нисколько не боится ни черта, ни дьявола! — съязвил Хахадзе-младший.
Чернецов, возбужденный подстрекательскими словами собутыльников, стукнул ладонью по столу:
— Меня-то он боится!
— Докажите?
— Хоть сейчас.
И, бренча шпорами, вышел из столовой.
Александр Нилович еще не спал. Он угрюмо смотрел в окно на подымающееся зарево. Размышляя над всем происшедшим, он поражался стремительному потоку событий, который вдруг выбил великое множество людей из тесного русла размеренно-тусклой жизни и поставил их перед чем-то огромным, еще непонятным, но уже радостно волнующим. При этом он испытывал прилив той пьянящей смелости, с какой когда-то переправлялся через Дунай под градом турецких пуль. Тогда, будучи еще молоденьким прапорщиком, только что окончившим военно-инженерное училище, он снарядился на войну и там за удачную переправу своего взвода был произведен в следующий чин, а после Сан-Стефанского мира послан служить в столичный гарнизон.
Усердие молодого офицера обратило на себя внимание начальства, и скоро подпоручик стал поручиком.
Но военная карьера Кадушина неожиданно оборвалась. Однажды ему в руки случайно попала одна из народовольческих брошюр, тайно распространяемых среди военной молодежи. Он прочел ее не отрываясь. И вот на офицерской вечеринке он произнес небольшую речь, смысл которой заключался в том, что теперь каждый передовой русский человек должен почувствовать угрызение совести за свое равнодушие к позорной жестокости, происходящей в империи по вине правящих кругов.
