Когда я увидела дула ружей, наведенных прямо на нас, мною овладело предчувствие страшного несчастна. Рядом с Магданой до судорог кричал напуганный ребенок, прижимавшийся к груди своей матери, худенькой работницы в байковом платке. Магдана не выдержала и разрыдалась. А когда зловеще загудели рожки, некоторые из нас, по совету какого-то кондуктора, попытались броситься плашмя на снег. Но это могли сделать лишь немногие из-за неимоверной тесноты. Женщина в байковом платке прикрыла голову своего, кричащего ребенка ладонью. А старичок с перевязанной щекой, торопливо перекрестившись, прикрыл их обоих портретом царя.
И вот, дорогой дядюшка, начался кошмар, какого я не забуду, пока жива. Загрохотал ружейный залп. Один, другой, третий. Я насчитала их восемь. А уж потом все в глазах помутилось. Надежда, что войска стреляют холостыми патронами, исчезла, когда на измятом окровавленном снегу остались лежать убитые и раненые. И сейчас перед моими глазами стоит жуткая картина: уткнувшийся лицом в снег неподвижный старичок. В его разжатых пальцах — древко с изрешеченным портретом царя. Рядом с ним — лежащая на спине работница в байковом платке. Все лицо ее залито кровью. Возле убитой ползает охрипший от крика ребенок.
Ища спасения, многотысячная толпа устремилась к Невскому и вынесла нас к Мойке, за Полицейский мост. Здесь стреляли преображенцы, и снова были убитые и раненые. Спасаясь от ружейного огня, люди пытались укрыться в нишах строгановского особняка или бросались к колоннаде голландской церкви. Во время этого кошмара куда-то исчезла бедняжка Магдана. Ей, оказывается, удалось найти убежище в квартире незнакомых людей. В невообразимой панике не потеряли самообладания лишь немногие. Они как могли подавали первую помощь раненым. Превозмогая страх, я тоже стала помогать переносить раненых. Домой добралась уже под вечер, по льду Невы. На Васильевском почти до ночи гремели выстрелы. Говорят, там дело дошло до баррикад.
Боясь огласки подлинного числа жертв, власти распорядились хоронить убитых тайком, ночью, отправляя мертвых целыми вагонами на Преображенское кладбище. Какой позор для царя и правительства, допустивших такое нарочитое избиение народа! Мы на сходке в консерватории открыто выразили свой гнев и, наперекор кащеям из дирекции, тоже бастуем. В городе сейчас мрак. На газовом заводе работа прекращена, как и на всех других. Пишу при стеариновой свече. На днях вышлю второе письмо (а это сожги, во избежание неприятностей для тебя.)
