В то время как Кадушин читал и перечитывал письмо из Петербурга, лекуневцы совещались. Шариф заявил, что имеет указание комитета поднять на ноги всю молодежь. Он предлагал действовать смело, не останавливаясь перед изгнанием властей.
— Если так, то наше место ясно, — сказал Бахчанов. — Надо спутать и сорвать погромный замысел любыми средствами. Захватим телеграф и обезоружим казаков.
— На них пойду первым! — обрадовался Абесалом.
На вопрос Бахчанова, много ли под рукой людей, Шариф ответил, что в сборе человек сорок; остальные рассеяны по пикетам и находятся в бараке; берданками вооружены только трое, у остальных кинжалы.
— Маловато. Ну, что же, начнем вооружаться за счет врага, — предложил Бахчанов и, когда совсем оделся, прибавил: — Нападение произведем внезапно и небольшой группой. За мной, товарищи!
Все вышли бодрыми, веселыми, полными откуда-то взявшейся дерзкой уверенности в благоприятном исходе задуманного.
— Вот дождались настоящего праздника, — восторженно говорил по дороге Сандро, — открываем в своем скромном лекуневском уголке вооруженную атаку на самодержавие!
У почтово-телеграфной конторы стоял казак с шашкой наголо. Он окликнул идущих.
— Я телеграфист, — отвечал из темноты Шариф, — депешу надо принять для господина есаула.
— Врешь, — сказал казак, — вашего-то брата и не велено пущать! Прочь! Зарублю.
Шариф повернулся и пошел назад. В это время лежавший за кустами сван неслышно пополз вперед, а потом вскочил и набросился на казака. Тот оказался сильным, но в могучих руках горца он долго сопротивляться не мог и сдался.
Шариф снял с казака берданку и подсумок с патронами.
— Покорись, если хочешь жить, — шепнул он казаку и втолкнул его в подъезд. Все вошли в помещение телеграфа.
— Как хорошо получилось, — радовался Сандро.
— Не так страшен черт, как его малюют, — отвечал Бахчанов, стараясь не показывать своего волнения. Они шли за ним, как за признанным вожаком, бесстрашно и уверенно, полагая, что ему заранее известен исход борьбы. На втором этаже, возле аппаратной, им повстречался другой казак. Свет керосиновой лампы упал ему на лицо, и Бахчанов узнал эти цыганские глаза.
— Здравствуй, Коновалов, — сказал он самым дружелюбным тоном. Застигнутый врасплох казак смотрел исподлобья.
— Нельзя… не велено… Я стрелять буду, — бормотал он, теряясь под взглядом человека, с улыбкой смотревшего на него.
— Знаю, — сказал Бахчанов. — Вам начальство не велело, а нам народ приказал. А народ — всему голова!
Коновалов схватился за наган. Шариф вскинул берданку.
— Зря, Ерофеич, шебаршишь, — заметил Коновалову обезоруженный казак и кивнул на свана: — Схватит тебя этот медведь, и ребер недосчитаешь.
Абесалом и в самом деле подошел вплотную к Коновалову и вырвал из его рук наган.
— Есаулу скажешь, что был оглушен, — мимоходом бросил Бахчанов казаку и прошел мимо него в аппаратную. Сандро последовал за ним. Здесь Шариф сел за аппарат и застучал ключом.
— Кому дадим знать, товарищ Шарабанов?
— По-моему, тем, к кому не осмелятся задержать телеграмму: самому губернатору.
— А если осмелятся?
— Тогда для гарантии пошлем и главноначальствующему на Кавказе! — И Бахчанов продиктовал текст такой телеграммы:
"
— Начало внушительное, — одобрил Шариф, — но, мне кажется, бить только на одну их толстокожую мораль недостаточно. Промолчат.
— Это верно, — согласился Бахчанов. — Тогда надо их и пугнуть. Но чем?
— Жизнь наших людей висит на волоске, — сказал Шариф, — следовательно, для их спасения мы имеем право прибегнуть к самым крайним средствам.
— А если их нет? Если мы безоружны? — не без тревоги спросил Сандро.
