— Ваше высокоблагородие, можно допросить свидетелей. Есть такие. Нижние чины. Ни в чем не замешанные. Федюев, кашевар… Потом взводный Архип-чук и этот умница…
— Кто умница?
— Турейко, бывший вестовой штаб-ротмистра Нечихрякова.
— Который сиги возил?
— Так точно. Он и сейчас возил бы, да их благородие не желают. А за Турейко ручательство даю: он ни в какую политику. Ему бы только услужить начальству. Оттого и крутится возле их благородия.
— Гут! Зоей каналью.
— Слушаю, ваше благородие. Федюева тоже изволите вызвать? Он видел, как на кухне шушукались.
— Зови.
— Хорошо бы и Матахова, ваше высокоблагородие. Он ведь многое слыхал, по ночам подслушивал ихние разговорчики…
— Пусть пока сидит гауптвахта. А ты не замечал: князь выпиваль не много? У них тут принято. Может, нетрезвые, а?
— Никак нет, ваше высокоблагородие. Их благородие завсегда тверезые.
— Ну-ну, ступай.
Нутрянкин круто повернулся и направился к выходу все тем же "гусиным" шагом…
Поручик Крашенников просунул свою узкую надушенную голову в палатку "князя Гуриели".
— Письмо милой строчите? Завидую. А я сегодня дежурю. Такая подлость. Приказано вот вызвать вас к барону. И немедленно. Адье!
Когда поручик ушел, Камо оделся и направился к Габильху в состоянии внутреннего напряжения и настороженности. Бахчанов, как обычно, приготовился его сопровождать, но Камо, подумав, сказал:
— Оставайся в лагере. Будь среди нашей осевой группы. Если я не вернусь — действуй, как мы условились с Богданом и Муравьем…
В ожидании князя барон Габильх сидел со зловещим видом. К глазу был вскинут монокль, что являлось плохим признаком для подчиненных: надо ждать "грозы". Но ощущение подстерегающей опасности стало особенно очевидным, когда "князь" увидел рядом с лицом барона длинное и всегда бесстрастное, почти неживое лицо подполковника фон Шмольца. Этот молчаливый курляндский дворянин, прославившийся своими жестокостями в должности начальника каторжной тюрьмы, а затем начальника уездного жандармского застенка, с первого же дня отнесся к "кавказскому князю" с подчеркнутой неприязнью. Камо и не подозревал, что впал в немилость фон Шмольца исключительно из-за зависти, рожденной хвалебными словами барона о князе. Шмольц ревниво относился к новым любимчикам Габильха. И он искал удобного момента, чтобы "подложить свинью" князю.
Габильх, не отвечая на приветствия "Гуриели", сразу приступил к допросу. Почему князь ничего не докладывает о безобразных политических разговорчиках среди нижних чинов? Почему во взводах читают запрещенную литературу? Почему не принимаются меры против тех, кто агитирует за солдатскую забастовку? Почему арестован Матахов?
Габильх сердито тряс головой, отчего спадал монокль, и барону приходилось неоднократно поправлять его.
Не глядя в сторону подполковника Шмольца, но чувствуя на себе его неподвижный взгляд, "князь" стал оправдываться. Да, он очень сожалеет, что не посадил под арест того человека, который осмелился на него навести клевету.
— Кто же такой, по-вашему, мог оклеветать мой официр? Назовите имья того мерзавца, и я — auf Ehre[22] с ним разделаюсь! — кипел Габильх.
— Едва ли нужно расправляться с тем человеком, — сказал Камо своим неподражаемо спокойным тоном, — он очень полезен престолу, умеет хорошо подтягивать солдат, хотя и изрядный болван.
Габильх растерянно заморгал глазами:
— Кто же он?
— Очень старательный человек. Фельдфебель Нутрянкин.
Габильх переглянулся с подполковником:
— Нут-рянкин?
— Так точно. Человек ценный, но опасный своими медвежьими услугами.
— И ви хотель арестовать такого, по вашим словам, ценний больван?
— Да, и только потому, что своими нелепыми действиями и непониманием вопросов тонкой политики он мешал моему плану.
— О! Тонкая политика?
— Так точно, барон. Если вам угодно, я готов пояснить свои слова.
Большое достоинство, с каким держался "князь", его рассудительная и спокойная речь, а главное, ореол, созданный ему высшим начальством, поколебали Габильха. "Стоило мне верить этому ослу Нутрянкину! — подумал барон. — Как бы не вышло какой-нибудь скандальной истории. Дойдет потом до ушей наместника". А вслух сказал:
— Што же это? Ваши распоряжения шли в угоду бунтарский элемент?
Габильх снова переглянулся с подполковником. Тот был, видимо, озадачен последним признанием "кавказского князя". На всякий случай барон придал своему голосу прежний дружеский тон:
— Не стойте, любезный князь. Садитесь. Итак, значит, ви сознаетесь, што-о…
— Да, сознаюсь, Отто Генрихович, и очень доволен, что вы меня вызвали. Для пользы службы будет очень хорошо, если меня сочтут политически неблагонадежной личностью!
И тут Камо смело и вызывающе взглянул на курляндского жандарма, выдержав его пристально-мертвый взгляд.
Потрясенный признанием "князя", Габильх обернулся к подполковнику.
— Ви понимайт што-нибудь, Ганс Францевич?
