Дог, взвинченный сердитым тоном хозяина, вновь потянулся было к штиблетам Квакова. Наместник шлепнул пса по жирной спине, и тот, присмирев, положил морду на свои сильные лапы.
— На посту, врученном мне его величеством, я, как человек новый, хочу войти в контакт с непосредственными исполнителями монарших велений, — продолжал Воронцов-Дашков, подняв желтый палец по направлению портрета, на котором был изображен курносый гусар с выпукло-оловянными глазами. — Мне, сударь, надоела официальная ложь донесений. Меня уверяют, что крамольное движение в крае с успехом подавляется. А между тем, как известно, оно есть по-прежнему. И выходит, что даже репрессии бессильны изменить положение вещей. Вершки скашивают, а корни, корни-то, сударь, в земле. Согласны с этим?
— Хочу думать вашими мыслями, — торопливо ответил Кваков.
— И вы, как императорский чиновник, должны бы испытать стыд…
— Мучительный, ваше сиятельство. Мой долг…
Воронцов-Дашков вспыхнул:
— Долг? Оставьте, пожалуйста, это слово. Оно стало пустым заклятьем. Где меры, милостивый государь?
— Меры, ваше сиятельство, приняты, — робко заметил Кваков, хорошо понимая, что его карьера, так удачно начатая при предшественнике Воронцова-Дашкова князе Голицыне, сейчас танцует на острие ножа.
— Какие же это меры, — воскликнул наместник, не забывая вновь дать успокоительного шлепка псу, — если даже в Санкт-Петербурге язвят по поводу бесплодных усилий здешней полиции?
Воронцов-Дашков уставился, как ему казалось, испепеляющим взглядом на оцепеневшего Квакова.
— Все это, сударь, у вас пока лишь теория, а дел-то нет. По теории все великолепно, а на практике? На сей счет существует одна армянская пословица: ослу было известно семь способов плавания, увидев же воду, он забыл все.
Кваков поднял намеренно кроткий взгляд на хрустальные подвески. Он знал: граф слывет человеком крутого, деспотического нрава и не переносит ни малейшего оттенка возражения.
— Ну как, например, вы объясните: кто таков лже-Гуриели, наделавший столько шума? — продолжал допытываться наместник.
— Ваше сиятельство, — начал Кваков вкрадчивым голосом, — по данным, имеющимся в наших руках, это политический заключенный, эсдек, бежавший из батумской тюрьмы, Симон Аршакович Тер-Петросов, или Петросян, некогда арестованный с грузом противоправительственных прокламаций. В последнее время он действовал с помощью другого эсдековского боевика Бахчанова, тоже опасного государственного преступника. К розыску и обнаружению означенных лиц, ваше сиятельство, меры приняты.
— Меры, меры… Журавель в облаках, да и только.
— Ваше сиятельство, вся операция была поручена моему помощнику Ионе Мухтаровичу Дастропулосу.
— Ваша вина, сударь, если в помощники подбираете людей неудачливых или малоспособных.
Кваков в раздумье жевал губами. Он не считал Дастропулоса слабым. В мире тайного сыска этого жадного к деньгам космополита, сменившего Константинополь на Тифлис, ценили очень высоко. И неважно, что своими мягкими манерами и учтивой улыбкой он больше напоминал великосветского красавца ловеласа, нежели филера крупного ранга. По части охоты на революционеров он был ловок, неутомим и свиреп, как волк. И не его вина, что на этот раз операция не увенчалась успехом. Но заступиться сейчас за него — значит подставить себя под удар, и Кваков предпочел дать другое объяснение: он немедленно распростится со своим помощником, едва только тот допустит повторный промах.
— Мало утешительного, мой сударь, сулит ваше ведомство. Очень мало, — сказал Воронцов-Дашков. — А события нас не ждут. Они несутся и растут, как снежные лавины. В водоворот политики, революции втянулся даже мужик-инородец. Слыханное ли дело: ничтожная Гурия объявляет бойкот всему государственному строю империи и становится на путь мятежа! Ах, как было неосторожно делать закавказский край местом ссылки политических! Впрочем, отныне властью, мне данной, я буду всех подозрительных ссылать в сибирскую тайгу, в тундру, только бы подальше от нашего края!
Он раскрыл портсигар, стал доставать папиросу, пес с любопытством вытянул морду и алчно задвигал влажными ноздрями.
Кваков понял, что буря прошла мимо, и окончательно осмелел.
— Разрешите одну мысль, ваше сиятельство. А что, если бы по общеимперскому примеру объединить тут истинно верноподданных и преданных престолу состоятельных молодых людей в монархические союзы? При них должны бы действовать этакие вооруженные группы защиты трона. Не находите ли, ваше сиятельство, в подобном плане нечто романтическое для молодых умов?
Воронцов-Дашков поморщился:
— Едва ли, сударь мой. Не те времена. После достопамятных событий Девятого января молодежь скорей пойдет в красные дружины. Скрывающийся, разыскиваемый или томящийся в подземельях Монте-Кристо ближе мальчишескому сердцу, чем эти ваши, как их… группы защиты… А впрочем… Если угодно двору… Отчего же… — И, посмотрев на старого льстеца каким-то пронизывающим взглядом, сухо прибавил: — Ведь вот вы и сами в юности, говорят, играли в революционные кружки. Сознайтесь, играли же?
Глаза Квакова растерянно забегали:
