— В самом деле, о чем говорит твоя ученая шляпа и моя разбойничья бурка? Здесь, в Лондоне, слава богу, никто не обратит на это внимания. Там же, в Российском царстве, уверен, что трое из десяти приняли бы нас за провинциалов, двое за шарлатанов, остальные за террористов. Но что поделать? Шляпа тебе к лицу, а я человек субтропиков. На север без бурки, как эскимос без оленя, не двинусь.
Он не без юмора рассказал, как за Харьковом всполошил своей буркой двух жандармов.
— Кинулись, что барсы, да в трех шагах замерли от страха. Боятся, как бы не жахнул из-под бурки бомбой. Я зову их в купе: "Заходите, служивые, заходите. А то крутится вокруг воровская публика: боюсь за свою корзину". Они в ответ: "Чего же бояться? Или там уж такой ценный товар?" И переглядываются, шельмецы. Чую, на подозрении я у них. "О, говорю, можно сказать, содержимое корзины вся цель моей поездки". Один из церберов садится против корзины и смотрит с особым, то есть полицейским, любопытством. Второй страж на всякий случай стоит в дверях, как бы ненароком положив руку на кобуру. Тут я осторожненько приоткрываю крышку корзины и в напряженной тишине показываю им, конечно с самым таинственным видом, прекраснейшего сорта крупные ананасные груши. На мордах моих жандармских дворняжек полнейшее разочарование. Можно сказать, зеленейшая скука. А я в неописуемом восторге! "Вот, изрекаю, полюбуйтесь. Разве не фурор? Где теперь на севере диком встретишь такую красоту? Нигде, даже у Елисеева в Петербурге". Посмотрели они с досадой на зарвавшегося "торговца" и ушли. Им и невдомек, что под верхним рядом груш лежат образцы нашей местной нелегальной литературы, которую я привез, чтобы показать товарищу Ленину.
Дом в Лондоне, где по приезде из Женевы остановился Ленин (по съездовскому мандату делегат от одесской организации), был темный, четырехэтажный, с широкими окнами.
В квартире находились люди. В одной из комнат против окна стоял молодой человек в пиджаке, надетом поверх узорчатой косоворотки, и разговаривал с двумя приезжими товарищами. Кто-то из вошедших вслед за Цхакая и Бахчановым (как потом выяснилось, делегат от самарской организации) весело приветствовал молодого человека:
— Салют, товарищ Воинов!
— Салют, Петр Петрович, — отвечал тот, прищуривая близорукие глаза.
Бахчанову еще не было известно, что Воинов, он же Луначарский, один из видных деятелей партии, работал в редакции газеты "Вперед" и слыл в кругах революционной эмиграции мастером публичных рефератов.
— Наверно, военный доклад дорабатываешь? — полюбопытствовал самарец.
— Нет, дело уже закончено. А все потому, что Ильич помог. Он и тезисами снабдил, и проект резолюции составил, и вообще обстоятельно проконсультировал с военной стороны.
— Даже с военной?
— А как же! Могу засвидетельствовать, что из всех нас Ильич, пожалуй, самый подготовленный человек в военном деле. Он недаром проштудировал в женевской библиотеке всю литературу по баррикадной тактике…
Вдруг кто-то в соседней комнате отодвинул стул, послышались быстрые шаги, шевельнулась дверная ручка, и на пороге появился коренастый и плотный человек.
Все в нем: задорный блеск глаз, морщинки, сбежавшиеся по углам их, топорщившиеся усы и сильный открытый лоб мыслителя, даже потертый "эмигрантский" пиджак — показалось Бахчанову сейчас особенно близким и дорогим.
— Здравствуйте, Владимир Ильич! — сказал он взволнованно.
— А! Вот кого еще ветер занес с родной сторонки! — Ленин сердечно тряс руку Бахчанова, улыбался. Стоящим же возле него сказал: — Этот товарищ был еще в самом первом моем кружке за Невской заставой.
Когда после взаимных приветствий Миха объяснил, что Бахчанов прекрасно чувствует себя на Кавказе, словно там вырос, Ильич поинтересовался:
— И языки познали?
— Языки даются труднее, Владимир Ильич, — пошутил Миха, — зато в чихире он разбирается, как настоящий джигит. Пьет и не пьянеет.
Рассмеялись. Ильич стал придвигать стулья:
— Но чего же вы стоите, товарищи? Рассаживайтесь, рассказывайте. У вас ведь богатый праздничный материал.
— Да тут и будничного много, — заметил Бахчанов.
— Это не минус. Будничная сторона работы самая интересная. — И Михе: — Доклад привезли?
— Привез, Владимир Ильич.
— Очень хорошо.
Узнав, как народ Гурии сжигает сельские канцелярии, изгоняет помещиков и царских чиновников, он от удовольствия потер свои сильные руки.
— Вот это плебейская расправа! — И, по-видимому очень довольный сообщением, попросил осветить военную сторону дела. Цхакая тотчас же выполнил это пожелание.
— Одна Гурия, как вполне классово созревшая, может хоть сейчас выставить пятнадцать тысяч отборных людей, — горячо уверял он. — Беда наша, Владимир Ильич, в том, что оружия страшно мало. Боевики добывают его всевозможными средствами. Не гнушаются палками с набитыми гвоздями. А хевсуры приносят даже средневековые кольчуги!
— Слышите, Анатолий Васильевич! — Ленин обернулся в сторону Луначарского и с самым серьезным видом заключил: — Все это заслуживает быть поставленным на повестку дня съезда. Вопрос далеко не местный.
