Чтобы стать ближе к рабочей массе, Глеб поступил кочегаром на одну из подмосковных фабрик. С непривычки ему, выходцу из барской семьи, трудно было выстаивать возле огнедышащих печей. Но он не унывал. Шутки, смех, неизменная бодрость духа были для него броней от всяких житейских невзгод.
Татьяна Егоровна искренне привязалась к Глебу Промыслову. По душе оказался и Наташе этот бородатый дяденька. Да и он сам безотчетно сознавал, что ежедневное общение с осиротевшей семьей Лузалковых стало для него неодолимой душевной потребностью.
Правда, в воспоминаниях Татьяны Егоровны еще жил образ Алеши Бахчанова, но он уже не тревожил ее и не волновал, как раньше. Она все больше и больше примирялась с тем, что ее любовь к нему принадлежит только прошлому. Пусть светлому, радостному, как светла и радостна сама юность, и все-таки невозвратимому прошлому. Оно же медленно покрывалось дымкой времени. Молодое сердце, истосковавшееся по человеческой ласке, не могло уже питаться одними только воспоминаниями. Молодая женщина не противилась новому глубокому влечению своей души.
В один из осенних солнечных дней, когда во всей природе бывает разлита какая-то грустная ласкающая слух тишина и в ней слышится даже шорох падающего листа, когда обманутая последней вспышкой тепла вторично зацветает брусника, а небо синеет совсем по-летнему, Таня и ее друг гуляли в Сокольниках. Глеб был необыкновенно задумчив, серьезен и на вопрос, уж не захворал ли он, невесело улыбнулся и сказав, что товарищи "выпроваживают" его за границу. Оказывается, провокатор провалил некоторых лиц, близко связанных с "Бородатым студентом". Произведены неожиданные аресты. Комитет принял меры предосторожности. Одной из них и было решение об эмиграции Промыслова. Мера, конечно, правильная, неизбежная. Но если бы Таня могла знать, как ему трудно оставить своих близких друзей!
Резвившаяся около них Наташа слышала этот разговор. Она вспомнила, как тяжело раньше переживала мама одиночество, и простодушно сказала "дяде Глебу", что с ним "мама теперь ни за что не расстанется".
Молодые люди рассмеялись, взглянули друг другу в глаза и в эту минуту поняли, что ребенок подсказал простой и сердечный выход из трудного положения.
В тот же день Глеб заявил своим товарищам, что едет в Англию не один, а с семьей. Он просил раздобыть паспорт и для своей жены. Товарищи от души поздравили "Бородатого студента", пожелали ему счастливой семейной жизни, какая только возможна в тяжелых условиях существования эмигранта, и выразили надежду на его скорое возвращение в "Россию восставшую, Россию демократическую и республиканскую".
Переезд за границу прошел благополучно, хотя и был связан с большими дорожными лишениями.
Поселившись в Лондоне, в квартале бедствий и нищеты (семья английского докера-социалиста уступила русским эмигрантам крохотную комнатку), Промысловы почувствовали себя "устроившимися". После безрезультатных поисков возможности преподавать русский язык в английских семьях, Глеб поступил на поденную работу в доки. Его жена попыталась использовать свою бывшую профессию швеи, но безуспешно. В Ист-Энде даже самые дешевые портнихи и то по неделям сидели без всякой работы.
Светлым лучом, блеснувшим в эмигрантской жизни Промысловых, явилось рождение ребенка. Они назвали его Алексеем.
Вскоре после приезда Глеб сдружился с небольшой колонией русских социал-демократов. Среди них, как это он сразу установил, происходила борьба. Одни разделяли взгляды сторонников большинства Второго съезда, другие — меньшинства.
Когда началась подготовка к Третьему съезду партии, комитет заграничной организации большевиков избрал Промыслова, в числе других товарищей, делегатом на этот съезд. Глеб был в числе тех работников лондонской колонии ленинцев, кто оказывал самое энергичное содействие в размещении делегатов, в организации их питания.
Еще задолго до этих дней, когда в доме особенно остро ощущалась материальная нужда, Глебу пришла в голову мысль написать письмо отцу, с которым давно разошелся во взглядах на жизнь. Опальный сын поздравлял отца, объявляя его дедушкой, и глухо намекнул на то, как тяжко начинается детство Алексея Промыслова. Не преминул он упомянуть о том, как хороша падчерица Наташа.
"Правда, быть может, с вашей точки зрения, моя жена взята из "подлого сословия", — писал он отцу, — но я предпочту ее всем титулованным пустышкам. И каяться не буду. Счастье там, где истинная искренность и беззаветная любовь. Великий человек, слава и гордость истекшего века, Фридрих Энгельс был счастлив, женившись на простой ирландской работнице. Но разве для вас, дорогой отец, человека, воспитанного на уважении к титулу, деньгам и чиновничьей карьере, примеры великих что-нибудь значат? Впрочем, что спорить! Все равно это письмо, вероятно, останется гласом вопиющего в пустыне".
И действительно, потянулись долгие недели ожидания, и наконец Промыслов просто перестал ждать ответа. Так подошел Новый год, потом Девятое января, отдавшееся гулким эхом по всей Европе.
