Вооруженные браунингами, дробовиками, самодельными пиками, люди шли отовсюду: из Зегржа, Пабианиц, Александрова и из других поселков. Шли стихийно, с захватывающей душу "Варшавянкой". Пели с боевым задором, с верой в правоту своего дела. Трудности, опасности никого не пугали. Если бы надо было идти на тяжелые жертвы — с радостью пошли бы. Так велика была их воля к борьбе с ненавистным врагом. Вместе со взрослыми шагали и дети. Подрастающие повстанцы. Те, кто воспользуется плодами побед. Пусть! В добрый час. Ради чего, как не ради их будущего, и поднято это восстание?..
Всеобщая стачка затушила топки в кочегарках и на электростанции. Трубы не дымили, трамваи стояли, фонари не горели. Работа не останавливалась лишь на водопроводной станции, потому что нельзя было оставить население без воды, да и сами повстанцы нуждались в ней.
Когда Бахчанов и его спутники прошли товарную станцию, они увидели перед собой здания с развевающимися красными флагами — передовые форты восставшего города. Лодзь! Первое поле открытой вооруженной схватки пролетариата с армией самодержавия! Десятки тысяч людей, смело двинувшихся в атаку!
И Бахчанов радовался всей молодой душой, как только может радоваться воин-революционер, считающий высшим счастьем своей жизни борьбу за свободу народа. Одно только огорчало: много еще стихийности, слаба организация, мало оружия. Зато партия бодрствует. Такие ее мужественные бойцы и трибуны, как Людек Ланцович с его верными товарищами, работают над тем, чтобы внести максимум организованности и в восстание лодзинского пролетариата. Верил: учтут боевой призыв лодзинцев и другие отряды польского пролетариата. Поднимутся, помогут…
Тихий настойчивый свист Яна Кшитского вывел Бахчанова из размышлений. Польский товарищ торопливо показывал на ближайшие ворота обшарпанного дома. Бахчанов догадался тотчас же укрыться в подворотне. Мимо ворот проскакал казачий разъезд. Пришлось подождать. Вскоре заглянул молодой сутулый еврей и сказал, что небольшой отряд из их профессионального союза сапожников охраняет вторую улицу. По ней еще можно проникнуть в город. Эту улицу драгуны и казаки опасливо объезжают.
— Мы их тут здорово пуганули, — посмеивался сапожник. — Ведь у нас появилось настоящее огнестрельное оружие.
— Вероятно, бомбы и маузеры?
— О нет!
Оказалось, из двадцати трех человек, находившихся в этом отряде, только двое имели карабины, купленные у дезертиров. Остальные были вооружены тремя смит-вессонами, ножами и зазубренной шашкой, отбитой у городового.
— Ну, хлопцы, хвала и честь вам, если вы в таких условиях наводите страх на драгун, — похвалил Матек и пообещал на долю дружины сапожников раздобыть хотя бы пяток браунингов. Сапожник и его товарищи помогли Бахчанову и его спутникам пройти к нужному переулку.
Был уже полдень. Июньское солнце палило немилосердно. Каменные мостовые накалились. Над силуэтами зданий и множеством недымящихся фабричных труб крутыми белыми башнями подымались кучевые облака. В неподвижном горячем воздухе резвились, щебеча, ласточки и жужжали синеватые мухи. На крышах и балконах многих домов необычайное зрелище: лодзинцы складывали кирпич и куски тротуарных плит. Это шла подготовка к "бомбардировке" войск. А их было немало: полки пехотные, драгунские, казачьи…
Власти мечтали об избиении и кровопускании, подобном тому, какое было в день Девятого января в Петербурге. Однако на этот раз самодержавие имело перед собой не "коленопреклоненных бунтовщиков", полных слепого доверия к царской "справедливости".
Ходьба по солнцепеку утомила Бахчанова. Пересохло во рту, болела голова. Черный картуз, купленный у варшавского крамника, только притягивал к себе тепловые лучи.
Бахчанов подошел к будке. Хотелось знать, не продают ли тут прохладительных напитков. Из будки выскочили два жандарма. Бахчанов не растерялся. По-прежнему обмахиваясь газетой, с невинным видом заезжего простачка он поинтересовался:
— А почему сегодня закрыты лавки и даже паршивым квасом не торгуют?
Жирный жандарм с редкими баками пожал плечами:
— Какой тут квас, борода! Это тебе не Калуга… Видать, тебе бы только свой купеческий интерес блюсти, а на все остальное плевать.
Бахчанов обрадованно закивал головой:
— Тем и грешен. Ей-бо. И скажу, господа, так: наш купецкий антирес в одном — закупать товару разного и сбывать его выгодно всякому. Другого антиресу отродясь не знавал.
— Вот то-то и оно! — нравоучительным тоном заметил жирный жандарм. А второй, с лицом скопца, хмуро прибавил:
— Не ко времени за товаром приехали. Тут бунтуют, а вы путаетесь…
— Прямо незадача! — Бахчанов поскреб в затылке. — Недаром баба не пущала ехать. Ты, грит, смотри, Еремка. Сон мне дурной приснился: будто кота купают, а у него шесть лап, и все без шерсти. Зага-ад-ка!
Второй жандарм только махнул рукой, как бы прогоняя досужего купчину с его дурацкими снами. Тот замигал веками и побрел восвояси.
У аптеки стояли Янек с Матеком и с тревогой ждали: схватят русского товарища или нет?
Но обошлось.
