Через четверть часа все трое пришли к сестре Людвига Ланцовича — Анеле, работнице Видзевской мануфактуры. Девушка занимала подчердачную комнатушку вместе со своей подругой Ревеккой, молодой работницей фабрики Громана.
От накаленной крыши в комнатке стояла невыносимая жара. Анеля, бледная, худенькая девушка с золотистыми косами, принесла мужчинам целый чайник холодной воды:
— Напейтесь. Брат скоро придет.
Пили и посмеивались, вспоминая дорогу. От Анели узнали: Лодзинский комитет социал-демократической партии Польши и Литвы назначил Ланцовича начальником крупного отряда, оборонявшего три важные уличные магистрали.
— Людек всю ночь не спал, ничего не ел и разве только вот сейчас перекусит, — пожаловалась девушка Янеку. С Анелей Янек был особо предупредителен. Молодые люди обменивались многозначительными взглядами, и легко можно было догадаться, что они неравнодушны друг к другу.
Анелина подруга, бойкая темноглазая смуглянка, торопилась вышить золотые буквы на красном шелковом знамени, чтобы успеть передать его участникам уличного митинга.
Вдруг вошел Ланцович, при взгляде на которого Бахчанов широко улыбнулся и протянул руки:
— Старому буревестнику почет и уважение!
— Кого вижу! Пан богослов! — Ланцович с радостью и удивлением обнял русского друга. Бахчанов не мог не объяснить лодзинскому повстанцу правду о причинах своего превращения в "пана богослова" в Лекуневи, и это только еще больше обрадовало Ланцовича.
— А где же мой разлюбезный Эдмунд? — спрашивал Ланцович. — Не с тобой?
— Нет, — отвечал Бахчанов. — Но я надеюсь с ним встретиться.
Лодзинец был весьма доволен тем, что оружие, доставленное Бахчановым, целиком отдавалось в распоряжение Лодзинского комитета.
— Очень разумная мера, — уверял он, — если только понять, что сейчас делается в нашей старой неугомонной Лодзи.
Он упрашивал Бахчанова погостить тут хоть денек.
— Я познакомлю тебя с моими боевыми товарищами. С сестренкой, конечно, сам познакомился? Вот и отлично. Анелька у меня боевая. Скажу по секрету: у меня есть такое предчувствие (он лукаво посмотрел сначала на Янека Кшитского, потом на сестру) — скоро нам гулять на свадьбе. Но это между прочим. А сейчас хочешь побывать на нашем митинге?
— Непременно…
Они пришли на узкую кривую улицу, со старыми домами, тесно прижавшимися друг к другу. Кривизна улицы, по словам Ланцовича, предохраняла обороняющихся от картечного огня войск. Поперек ее были сооружены две баррикады: главная и запасная, или железная и деревянная. Первая так называлась потому, что для ее постройки пошли чугунные стволы фонарей, металлические решетки, трубы, железные бочки.
Вторая баррикада состояла из дров, принесенных жильцами прилегающих домов. По объяснению Ланцовича, назначение столь шатких и непрочных укреплений заключалось в том, чтобы задержать неприятеля под выстрелами, поражая его не столько со стороны баррикад, сколько из верхних этажей.
Люди, вышедшие из жилищ на летучий митинг, шумно и взволнованно толковали о предстоящей схватке. Голоса, топот ног сливались в один нестройный гул. Как только начали говорить ораторы, в огромной толпе водворилось молчание. Лица у всех были возбужденные, задорно поблескивали глаза.
Вот из-под простой кепки глядит круглое лицо с выбритым подбородком и трехъярусными "старопольскими" усами. То "пан кочегар", получающий шесть-семь гривен у пана фабриканта. Там простой черный картуз на кудрявой голове горбоносого юноши — невольника пресловутой "черты оседлости". За юношей пожилой мастер с трубкой в зубах и в шляпе нездешнего фасона — потомок силезского ткача, некогда переселившегося на берега мутной Лудки.
Вон там улыбается шестнадцатилетняя деревенская девушка в голубом ситцевом платье. В дар шерстяной фабрике ею принесен розовый цвет щек и наивные надежды. Рядом с этой девушкой усталое, уже не улыбающееся желтое лицо преждевременно состарившейся женщины. Панам фабрикантам она обмыла тысячи пудов шерсти, и годы этой работы отняли у женщины и цвет лица, и надежды.
И тут же под красным шелковым знаменем, принесенным Ревеккой, — боевики, молодые, крепкие, здоровые, полные воли и борьбы, жаждущие смести ненавистный режим. Руки их держат палки, ножи, карабины, револьверы. Вот она, пробудившаяся, грозная масса повстанцев, о выступлении которой он, Бахчанов, мечтал долгими днями, неделями, месяцами и годами. А сколько бодрости, веры в конечный успех в словах этих простых и решительных людей!
— Оглянитесь, товарищи безоружные, разве у вас нет никаких надежд? — взывал оратор в холщовой блузе. — Перед вами целый ходячий арсенал: городовые, жандармы, драгуны, казаки. Только успевай разоружать!
В ответ — грохот веселого смеха, рукоплескания, клики.
— Браво, Франчишек!
— Своим восстанием мы кинем факел в пороховой погреб царской империи! — страстно уверял второй оратор.
— Мы не дадим перебить себя порознь! — восклицал третий.
— Не дадим! Правильно, Якуб.
— Долой Россию! — раздался чей-то тонкий голос.
Матек, покраснев, взобрался на штабель дров.
Встал, выпрямился, повел своими мощными плечами.
