В Гетеборг "Харибда" пришла вместе с другими шхунами, очень похожими на нее. Только напрасно было искать на ее борту прежнее название. "Карлскруна" — так теперь было написано белой краской. Пускай простаки думают, что "Харибда" затонула где-нибудь в Северном море. В пролив Каттегат шхуна двинулась ночью. А к полудню следующего дня Фредли снова перекрасил название. В копенгагенскую гавань вошла уже "Валькирия". Здесь русский дал понять, что надо выждать и пропустить на восток шхуны, идущие позади "Харибды". Фредли, поворчав, согласился. Теперь можно было считать, что "Харибда" обстоятельно замела за собой следы. Фредли склонен был идти на Штральзунд. Но этот бдительный Райфель почему-то потребовал отстояться на якоре у острова Борнхольм, точно ожидалась буря или погоня. Бури, однако, никакой не случилось, погони тоже. Фредли раздраженно пожимал плечами. Он никак не мог понять: почему русский с большим недоверием относится к немецкому порту, чем к датскому.
А когда вдали заблестели огни Либавы, еле державшийся на ногах от бессонницы Райфель вдруг повеселел и заявил, что за хороший рейс выплатит деньги гораздо раньше, тем более что Варайтис обещал быть в Либаве. Кроме того, не пора ли смочить глотку хорошей русской водкой?
Фредли был несколько удивлен. Ведь раньше речь шла о Риге. Впрочем, чего тут раздумывать? Кому не хочется получить деньги раньше обещанного срока?
И тоскующий по кабачку Стиррип обрадованно повернул "Валькирию" к либавскому берегу…
В Коммерческой гавани стояли сотни иностранных пароходов; можно было подумать, что тут, как всегда, происходит погрузка зерна, масла и леса. Но первый встречный шлюпочник развеял это предположение. В либавском порту забастовка. Матросы возбуждены. Полиция попряталась. Тут веяло дыханием революции. А еще через день иностранные моряки показывали русским свои газеты с потрясающей новостью: у острова Тендра в Черном море восстал экипаж первоклассного царского броненосца "Князь Потемкин-Таврический".
Выгрузка "швейных машин" прошла удачно. Как только Бахчанов расплатился с контрабандистами, те сразу потеряли всякий интерес к "мистеру Райфелю" и уже деловито договаривались с либавскими контрабандистами о беспошлинном перевозе в Англию крупной партии чая.
А "мистер Райфель", еще раз убедившись в том, что оружие, привезенное им, охраняется верными людьми, позволил Варайтису увести себя на конспиративную квартиру.
— Товарищ Варайтис, телеграфируйте варшавским друзьям. Вот их адрес. Сообщите: завтра выезжаю к ним. — Сказав так, Бахчанов откинулся на спинку стула и тотчас же уснул…
Прошло два дня. Бахчанов, похожий своей отросшей бородой и выгоревшим котелком на заезжего купца, озабоченно шагал мимо зеркальных витрин, кафярен, пивниц, магазинов шумного и многолюдного Краковского предместья — главной варшавской улицы.
В кривом тупике Старого Мяста, в маленьком обветшалом домишке, быть может построенном еще во времена Ягеллонов, была явка. Здесь Бахчанов встретился с несколькими рабочими-боевиками. Они возбужденно обменивались впечатлениями по поводу только что опубликованного в газете "Червоны Штандар" известия о развивающихся событиях на Черном море.
Вот о чем писала газета. На рассвете восемнадцатого июня жители румынского города Констанцы были разбужены орудийными залпами. Отовсюду бежали полуодетые люди. У одних на лицах написан страх, у других от восторга блестели глаза. Дети, услышав разговоры взрослых, задорно выкрикивали: "Потемкин! Потемкин!"
Людям, сбежавшимся в порт, представилось необыкновенное зрелище.
Над голубым зеркалом моря, слегка подернутым туманом и уже позолоченным блеском подымающейся зари, стоял могучий корабль, весь розовый, точно и трубы, и мачты, и пушки на нем были из раскаленного докрасна железа. И высоко над ним в утреннем небе бился на ветру огненный флаг, похожий на огромную птицу, взмахивающую сильными пурпурными крыльями. Из жерл орудий сверкал огонь, громовые раскаты, казалось, будили всю землю. То морской вестник первой российской революции отдавал салют румынскому народу. Тридцать один выстрел. А на борту чернели шеренги выстроившихся матросов-героев. Все они, повернувшись лицами к разгорающейся заре, вдохновенно пели "Марсельезу".
Здесь, в виду Констанцы, корабль-повстанец обращался с гордым и смелым воззванием ко всем европейским державам, ко всему цивилизованному миру, объявляя себя в состоянии войны с самодержавием.
И кто только в эти дни не был воодушевлен революционным подвигом потемкинцев! Бахчанов видел это по сияющим глазам своих собеседников-варшавян…
Во время беседы о потемкинцах вошел стройный молодой человек с большим лбом и коротко остриженными волосами. Из-под соколиных бровей смело и прямо смотрели ясные глаза. Он сжимал тонкими нервными пальцами острую бородку.
