Перебрались этажом ниже. Женщины-работницы, помогая повстанцам, торопились закрыть окна подвалов мешками с песком. Песку не хватало, и люди закладывали их чем попало.
На рассвете из окон противоположного дома загремели частые ружейные выстрелы. Они всполошили солдат и казаков. Это союз трамвайщиков прислал на помощь Ланцовичу свою многочисленную дружину под начальством отважного юноши, некоего Натана с Млынарской улицы. Радости-то сколько! По сияющим лицам осажденных можно было подумать, что пришел целый полк повстанцев. И как кстати: ведь посылать пули в проклятых карателей с двух сторон куда веселей, чем с одной. Немало полегло солдат от этого перекрестного огня. Но неприятель нанес большой урон повстанцам своим артиллерийским обстрелом. Тяжело был ранен и Натан с Млынарской улицы. Но тут на помощь трамвайщикам явились боевые группы рабочих электростанции. Они ударили в спину артиллеристам, заставив их сменить позицию. Так укрепленные кварталы вновь стали неприступной баррикадой. Наступил второй день восстания. Рабочая Лодзь не сдавалась. В разных частях города наступающие войска в упорных уличных боях брали баррикаду за баррикадой, разрушали их, но восставшие снова их сооружали, медленно отступая к заранее намеченным пунктам своей обороны. Петроковский военный губернатор рассчитывал на истощение материальных сил восставших: у них мало оружия и кончились боеприпасы. Дальше сопротивляться, казалось, было невозможно. Но герои рабочие, несмотря на большие жертвы, продержались и третий день. Бахчанов видел, с каким жгучим интересом относились повстанцы ко всякой вести, просачивающейся с Черного моря. В комитете и в отрядах с нетерпением ждали с юга ободряющих вестей. Среди рабочих шли толки о возможности перехода на сторону народа всего Черноморского флота. Ходил слух, что восставшие матросы уже высаживаются в Одессе, а по их примеру и солдаты начинают переходить на сторону революции.
Однако жестокая действительность опровергала все эти домыслы и надежды. По крайней мере, в Лодзи воинские части оставались верными царю и с прежней ожесточенностью сражались с повстанцами.
По вестям, доходившим из Варшавы и других городов, лодзинцы узнали об истинном положении восставшего броненосца.
Оказалось, что команда "Потемкина" переживала последние часы неравной борьбы. Не сегодня-завтра прожорливые топки поглотят остаток топлива, и плавучая крепость может стать гробом для матросов, умирающих от жажды посреди моря. В Констанце потемкинцы просили угля и пресной воды. Но в Бухаресте сидел король и королевские министры. Их ответ звучал как погребальный звон: угля не дадим, воды тоже. Сдавайтесь как дезертиры. Тогда корабль ушел из румынских вод в открытое море, к берегам Кавказа, где денно и нощно на прибрежных скалах стояли бойцы красных сотен и до боли в глазах всматривались в пустынную даль моря: не идет ли к ним на помощь легендарный корабль?
На пути к берегам Кавказа броненосец зашел в Феодосию. Надо было пополнить крайне оскудевшие запасы воды, угля и хлеба. Но с феодосийского берега матросов встретили огнем. И вот одинокий бунтовщик, скитающийся по морю из конца в конец, пошел на запад — сдаваться румынским королевским властям. По-прежнему величественно взмахивала гордая птица своими пурпуровыми крыльями. Но в топках горели последние лопаты угля. Траурная струя дыма низко стлалась позади корабля.
Это известие сильно огорчило лодзинских повстанцев.
Тем временем комитет дал сигнал восставшим уходить, оружие прятать, раненых спасать. Пролетарская Лодзь с честью и великим мужеством выполнила свой долг. Пусть же все знают: борьба не кончена. Она будет продолжена другими отрядами непобедимого рабочего класса.
На четвертый день, во время смотра карательных войск, участвовавших в кровавом подавлении вооруженного восстания, неведомые люди подняли над самым большим зданием краснее знамя. Когда жандармы поспешили к дому, с крыши его раздались револьверные выстрелы. Все видели, что стреляли девушки, но задержать их не удалось. Бахчанов был убежден, что ими были Анеля и ее подруга.
В облачную глухую ночь Матек и его боевые товарищи провели русского друга канавами и картофельными полями за черту города. Здесь, после братских прощальных объятий, они разошлись в разные стороны. Надо было торопиться. Облавы и расстрелы могли начаться с первым утренним лучом. Бахчанов продолжал идти. Но усталость взяла свое. Где-то посреди поля он в изнеможении присел на траву. Железный сон навалился на него, и он, упав навзничь, мгновенно уснул, Проснулся в полдень от неимоверной духоты. Все тело было в испарине, во всех суставах свинцовая тяжесть. Однако тревога подняла на ноги, заставляя брести все дальше и дальше от города. От низко навалившихся темно-синих туч стало темно, как в сумерки. Кругом стояла необычная тишина. Страдая от жажды, Бахчанов брел и думал об одном: "Если бы встретить пруд, речку или канаву со стоячей водой!" Впереди же тянулся бесконечный пыльный бурьян, и все застыло в унылой расслабляющей духоте.
