— Вам кого? — спросила она, подымая на него глаза, и радостная улыбка, еще несколько секунд тому назад трепетавшая на ее лице, растаяла.
Бахчанов повторил свой вопрос.
— Валюженко это я, — ответила девушка, посмотрев на его порыжевшую шляпу, которую он в смущении мял в руках.
— Так это вы Валюженко?
— Да. А что?
В ее чистом, доверчивом взгляде Бахчанов прочел непритворное удивление и еще более смутился.
— Значит, не ошибся, — пробормотал он, не желая признаться в том, что предполагал увидеть мужчину. Устя же ему казалось обыкновенной милой украинской дивчиной. "С ней бы хорошо гулять по саду, а не пускаться с нелегальным грузом в море", — подумал он, однако произнес касьяновский пароль.
Тонкие темные брови девушки сошлись к переносью. Она быстро оглянулась и подала знак, понятный только мальчугану. Парнишка сейчас же выбежал на улицу.
— Пройдемте в светлицу, товарищ, — тихо, но приветливо сказала девушка. Он вопросительно посмотрел на дверь:
— У вас, кажется, гости?
— Подруги, — и прибавила извиняющимся тоном: — пришли на мои именины, немножко попели и поплясали.
— А почему же и не повеселиться? Я бы тоже потанцевал, — засмеялся он.
— Правда? — обрадовалась она, но, спохватившись, прибавила: — А я уже натанцевалась. Хватит. Хорошего понемножку, — и небрежным жестом сняла с груди шелковый бант.
В ее словах Бахчанову послышалась какая-то нотка сожаления.
— Да, — сказал он, — вам бы в такой день веселиться, а не ехать.
— Нет, почему же. Я поеду.
В это время открылась дверь, и круглолицая девушка обратилась к Усте:
— А мы тебя ждем, Устенька.
— Иду, иду. Знакомься, Груня: это агроном Иван Сергеевич. За купоросом приехал. Да чего же мы тут стоим?
— И правда. Проходьте в хату. — Груня окинула восхищенным взглядом рослую фигуру "агронома". Тот только подивился Устиной находчивости и прошел в горницу.
Там ему сама именинница торжественно преподнесла на тарелке огромный кусок пирога…
Когда Бахчанов вышел из дому, оранжевое солнце, все в изжелта-золотистых, как раскаленные угли, закатных красках, садилось в пучину моря. А море на всем своем безграничном просторе беспокойно ходило шумными поблескивающими волнами. И пена, слетающая с их гребней, была похожа на вспыхивающие язычки огня.
Устя показалась Бахчанову почти неузнаваемой в неуклюжих мужских сапогах, в клеенчатом пальто.
— Как зажжет мой отец фонарь на маяке, так и поедем, — сказала она, тщетно пряча непокорные локоны под фуражку.
— Кто еще с нами поедет?
— Моторист Чупурной. Он хорошо знает дорогу. Идемте к нему.
Подошли к мазанке. На крылечке сидел бородатый старик и, скрестив босые коричневые ноги, разматывал спутанную сеть.
— Здравствуйте, дедушка. Внук ваш Тимофей Кири лыч дома? — спросила Устя.
Рыбак покосился на Бахчанова.
— На митинг пишов. А ты куда собралась?
— Беда, дедушка. Тля на виноградники напала. Мужички помощи просят. Придется везти им купорос.
— Повезешь, як же, — проворчал рыбак. — Краше б с хлопцями танцювала… Бачишь, яка хмара идэ?
Он кивнул на восточную сторону неба. Там стеной стояла клубящаяся черная туча, и перед ней с криком неслись запоздалые чайки. Устя взглянула на небо и промолчала. Разве помешает дождь?.. И потом — чего бояться? С ней же два таких опытных транспортировщика: этот приезжий и Чупурной. Да вот и он — легок на помине!
— Наш моторист, — сказала она, повеселев.
К мазанке шел широкоплечий молодой матрос с обветренным лицом. Сунув руки в карманы брезентовых брюк, он мрачно смотрел себе под ноги. "Кажется, моряк что надо", — подумал Бахчанов, разглядывая крепкую и ладную фигуру Чупурного. Устя подошла к нему:
— Ну, рулевой, готовься. Едем в море. Вот и товарищ, которого мы ждали.
Чупурной недружелюбно посмотрел на Бахчанова:
— Обождем.
— Как обождем? Время ждать не велит. Заводи мотор и становись к штурвалу.
Чупурной повел богатырскими плечами и сказал Бахчанову с усмешкой:
— С девчонки моряк, як с грака соловей.
Бахчанов нахмурился:
— Сколько же, вы полагаете, нам нужно ждать?
— Часа два-три, а может, и больше.
— Ночью, стало быть, выедем?
— Как погода. А только ночью какое плаванье?
— Днем, значит? На виду у крейсера? Не годится.
Моторист ничего не ответил и медленно прошел в хату. Бахчанов только покачал головой.
— Упрямый Тимофей… — жаловалась Устя. — Упрется, и, как в той песне: ему твердишь — гречка, а он каже — мак.
Бахчанов застегнул пальто. Становилось очень свежо. Ветер крепчал. Он раскачивал верхушку кривого дерева и яростно швырял на прибрежные камни грязную волну с желтоватой пеной. Пестрые краски заката блекли и вскоре совсем погасли. На рее семафорной мачты были подняты сигналы: погода неустойчивая.
— А вот и отец мой вступил в дежурство! — Девушка показала на заблестевший огонек берегового маяка. Огонек этот казался ей особенно милым, теплым, близким еще и потому, что она до мелочей знала ту тесную, но уютную башенку, где вокруг фонаря в причудливых переливах ослепительного света вращались полоски зеркал, привлекая к себе из мрака мириады мушек, бабочек и даже неутомимых пернатых путешественников — перелетных птиц.
