После такого напряжения он почувствовал себя совсем больным. В глазах все кружилось; с трудом добрался до каютки и тут свалился на скамейку. Через некоторое время сюда заглянула Устя. Поставив фонарь на пол, она склонилась к самому лицу Бахчанова:
— Вам плохо? Пить хотите?
Он не видал Усти. В жару, в полузабытьи он лежал с закрытыми глазами. Она хотела еще что-то сказать, но рокот мотора вдруг прекратился и слышался лишь рев моря. Встревоженная девушка подхватила фонарь и торопливо выбралась на палубу к Чупурному:
— Что с мотором?
— Смесь, дают, гадюки, нечистую…
От нового толчка водяного вала фонарь ударился о борт и разбилось стекло. Огонь потух. Устя знала: в цинковом ящике лежит просмоленная пакля, скрученная в жгуты и намоченная в керосине. Выхватила жгут, бросилась в каютку, торопливо достала коробок со спичками. Вспыхнуло пламя, прорвало вокруг тьму. Виденьем промелькнул высокий белый гребень волны, блеснула черная маслянистая пасть бездны. Чупурной стоял у штурвала и клял все на свете.
— Ты думаешь, на берегу спят и огня твоего не видят? Как же! Дожидайся. Скрозь накроют. И зачем зря пропадать?
Порыв ветра задул пламя. Наступил мрак. Устя словно бы не слышала слов Чупурного. Она яростно трясла его за плечи и все время твердила:
— Что с мотором? Что с мотором? Запусти же его…
Чупурной не отвечал. Он не в силах был оторвать напряженного взгляда от огоньков, показавшихся слева. Что это? Геленджик? Маяк? Или это показалось?
Нет. Слева все отчетливее поблескивал целый ряд огней. Это не берег. Это освещенные иллюминаторы пассажирского парохода. Стоял ли он на якоре или шел им навстречу, трудно было разобрать.
Но когда с той стороны вынырнула и низко легла над морем длинная узенькая полоска света, все стало понятно: прожектор с военного корабля.
Чупурной ссутулился за штурвалом:
— Кончено, они хитрее нас с тобой. Догонит миноносец — крышка твоему купоросу.
— Мотор, мотор, — не унималась девушка, следя за медленным переползанием луча.
— Мотор отказывает… Послухай меня, Устенька, есть один выход: сбросить бочки и — концы в воду. Чуешь: порожних не тронут!
В гневе девушка кинулась к штурвалу:
— Отойди! Зря понадеялась. А еще в пекло звал!
Кажется, не было для Чупурного более сильных слов, чем только что произнесенные Устей. От злости и обиды он зарычал, погрозил кому-то кулаком, а затем наклонился над мотором, и… тот снова заработал. Бот помчался с такой скоростью, словно стремился взвиться в воздух. Прижав руки к груди, Устя с волнением ждала: вот-вот сверкнет кровавое облако, задрожит весь морской простор, как от грома, и рыжая молния разорвавшегося снаряда ударит в воду, чтобы остановить бот.
Однако с корабля не стреляли. Только бледная рука прожектора, как бы нехотя, обшарила темное мутное море и неожиданно исчезла. Во мраке, с каждой минутой становясь все менее заметными, еще некоторое время слабо светились иллюминаторы корабля и наконец не то погасли, не то растаяли.
Устя продолжала смотреть в непроницаемую даль. Не вспыхнет ли луч снова? Неужели там, на корабле, не заметили? И, обрадовавшись, она засмеялась и крикнула в самсе ухо Чупурного:
— Матросы нам сочувствуют!
А Чупурной вытирал рукавом мокрое лицо. "Кажется, отцепились. Пусть теперь не думает Устинка, что он, Чупурной, сдрейфил. Нет, он не такой, как этот белявый: забрался в каюту и дрыхнет с перепугу. Известно — интеллигент, мозги жидкие, много ли нужно, чтобы такого укачать?" И, не выпуская штурвала из крепких рук, Чупурной угрюмо озирался. "Да-а, далече забрались, — продолжал он размышлять. — Кругом открытое море. Теперь назад плыть все равно, что вперед. Одна беда. Так уж лучше вперед, на радость бедовой дивчине. А только не будь облавы на берегу и Устенькиной охоты — сидел бы в хате с дедом. Ну, а уж коли тронулся в море, так скорей бы те патроны на дно, и всяким спорам конец. Верно же говорили ораторы: плетью обуха не перешибешь, а вот на каторгу попадешь. Да разве эту бедовую дивчину чем-нибудь уломаешь?.. Ей все нипочем".
Прошло около часа. Ветер все слабел, а вскоре совсем упал. Облачная завеса, вся истрепанная промчавшимися вихрями, лопнула, порвалась в разных местах, так полотнище старого балагана. Через прорехи и дыры выглянула спокойная звездная синь. Волнение улеглось не сразу. Еще вздымались взбаламученные воды, подбрасывали суденышко, обрызгивали палубу. Небо стало постепенно светлеть, смутно обозначился качающийся горизонт.
Устя прошла в каюту и дотронулась до потного, горячего лба Бахчанова:
— Заболели, товарищ?
— Пройдет, — прохрипел он, не в силах даже шевельнуться. Девушка сняла с бачка крышку, зачерпнула кружкой пресной воды и напоила больного:
— Спите. Управлюсь.
Все еще не поднимая отяжелевшей головы, он сделал слабую попытку улыбнуться:
