— Это верно, что я без шапки, а ты имеешь и башлык, и шапку, а вот не хватило же ума доглядеть Гуриели.
Чечкори метнул на своего товарища сумрачный взгляд:
— Один ли я? Со мной было десять таких умников, как ты.
— Хороши же умники — проспали волка!
Чечкори пожал плечами:
— Кто мог догадаться, что этот белоручка сделает подкоп?.. Стой! Мы, кажется, идем не той дорогой…
Прорубленная в подлеске тропа круто подымалась. Пробираясь к ней через заросли папоротника, мимо огромных ясеней и каштанов, облепленных змеистыми лианами и седыми лишайниками, путники вышли к мшистым скалам.
— Идем правильно, — успокоил Гиго. — Отсюда доберемся к пихтам — там стоянка пастухов, и, не сворачивая, двинем прямо на заход солнца.
Карабкаясь вверх, они нащупали горную тропу, спугнув джейрана, порскнувшего в сквозную расщелину. Без умолку пели птицы, где-то внизу на перекатах звенел своими колокольчиками невидимый ручей, а в чистом воздухе была разлита та особая ясность и светлота, какая бывает в горах в погожий солнечный полдень.
— Видишь, внизу под нами проезжая дорога, — указал Гиго на змеившуюся ленточку, — уж я-то не собьюсь…
Чечкори кисло улыбнулся:
— Ты глазастый… Что ж, закурим.
Он вынул расшитый петухами кисет, стал осторожно развязывать его, точно боялся просыпать табак. Они присели на один из валунов, среди которых прошмыгнула проворная саламандра.
Чечкори достал трубку с костяным мундштуком, Ладошвили тоже, только простую, самодельную. Чечкори отсыпал своему спутнику табак и снова с какой-то особой предосторожностью завязал кисет и спрятал его глубоко в карман чохи.
— Сядем лучше на траву, менее будем видны, — предупредил Гиго, — а то слыхал, что говорят? Пес Гу-риели рыщет со своими…
Чечкори пренебрежительно ухмыльнулся:
— Очень я его боюсь.
— С нашими кинжалами мы для него не очень-то страшны.
— Ну и пусть. Думаю я сейчас только об одном: как бы поспеть до ужина к дому. Ведь шерсть не продана, зерно не молото. Командир же гоняет нас попусту.
— Не кори командира. Он справедлив. Раз пришел твой черед — значит, иди.
— Хорошо болтать тебе, а у меня хозяйство!
— У тебя хозяйство, а у меня семья. Бедный Габо! С тех пор как он ушел со старым Давидом, мы не получили никакого известия. У Дарико все сердце выболело. Я все время кляну себя. Не надо было отпускать паренька, — Гиго шершавым кулаком потер глаза, как бы выдавливая из них табачный дым.
Чечкори не интересовала эта тема, и он равнодушно спросил:
— Что тебе сказал на ухо тот татарин?
Гиго не отвечал. Он все еще находился под впечатлением своих мыслей о семье.
Где-то внизу каркнул ворон. Ему ответил другой. Гиго перестал курить, хмуро выколотив окурок из мундштука.
— Идем. Нам нужно дотемна быть у командира.
— Я пить хочу, — поморщился Чечкори, — а тут где-то есть ручей.
— Потерпи. Дома напьешься.
— Вот какой нашелся указывать мне! — с этими словами Чечкори стал озабоченно вглядываться в кусты: лещины и кизила.
— Ты плохой воин, — рассердился Гиго, — ты не умеешь терпеть.
— А ты плохой сосед. Не можешь подождать, пока я утолю жажду.
— Ладно, ступай, — буркнул Гиго. — Так и быть, подожду.
Чечкори ловко соскользнул вниз и скрылся среди молодых деревьев, удушенных плющом. Там в сумрачной глубине зарослей крючкастой ежевики булькал ручей. Гиго посмотрел из-под ладони на солнце. Оно было еще высоко. Он перевел взгляд на дорогу: она была пустынна. Тропинку же, вьющуюся к ближайшему утесу, пройти можно за семь-восемь минут. Так, пожалуй, будет и короче, и безопасней. Он стал глядеть в сторону — не возвращается ли земляк? Окликнул его. В ответ услышал внизу сдавленный крик, шум возни. Гиго схватился за кинжал. Почему-то перед его глазами встала картина Чечкори, наклонившийся над ручьем, чтобы напиться, и кровожадная рысь, прыгнувшая на спину земляка. Гиго поспешил на помощь своему соседу.
Вдруг две пары сильных рук схватили его и опрокинули навзничь.
— Вот и попался! — хрипло сказал кто-то и тяжело навалился на старого гурийца…
В скалистой расщелине, заваленной буреломом, горел костер. Возле него сидели трое: Гуриели, Илтыгаев и Хахадзе-младший. Лицо князя заросло волосами почти до самых глаз, и на нем еще выразительнее проступали черты жестокости и озлобленности, едва прикрытые маской обычного барского высокомерия.
Не лучше выглядел и Хахадзе-младший с опухшим от пьянства лицом. Бывшего пристава Илтыгаева и по одежде и по повадкам трудно было отличить от бандита Гасумова, подошедшего к костру, чтобы поджарить на шомполе куски нарезанной баранины.
Покуривая, Гуриели в раздумье смотрел на прыгающие языки огня. А Хахадзе говорил:
— Я понимаю ваше настроение, князь. Это, конечно, не обстановка для пиршества, — он обвел рукой мрачную расщелину и одичавших стражников, — вы, конечно, все еще жалеете, что не остались в полку Габильха.
— Напротив. Я отнял у этих лифляндских колбасников возможность командовать мною.
В стороне послышались громкие голоса, шум раздвигаемых ветвей.
— Ваше благородие, наши сейчас заарканили двух абреков.
— Веди сюда!
