Среди ночи первым проснулся Абесалом. Почувствовав на своем лице капли воды, он встрепенулся, испуганно приподнял голову. Сплошной мрак окутывал всю местность. Ни звезд, ни гор, ни спящих людей нельзя было рассмотреть. Только слышался хруст сена, пережевываемого ишаками, да шорох накрапывающего дождя. Абесалом кинулся к костру и принялся разгребать еще теплую золу, но углей в ней не нашел. Вдруг страшный удар грома расколол тишину и отдался в горах не менее грозным тысячекратным эхом. Сван невольно вскрикнул и в суеверном страхе торопливо перекрестился. По черному небу полоснул голубой меч молнии, и зашумел проливной дождь. В разных местах неба стали вспыхивать голубые зигзаги, вырывая из давящего мрака фантастические очертания скал, утесов и раскачивающихся деревьев. Поднявшийся вихрь засвистел и завыл, переполошив ишаков. Они с ревом принялись рваться со своих привязей, но проснувшиеся люди стали изо всех сил их удерживать. Молнии проносились над скалами, и было отчетливо видно, как на опушке горного леса падали отдельные пихты.
Часа два продолжалась гроза, то затихая, то снова усиливаясь. Едва ливень прекратился, люди сделали попытку разжечь огонь в потухшем костре. Это удалось только после долгих усилий. Сушились почти всю ночь. А когда начало светать, все опять вздремнули. Небо снова покрылось багрянцем. От ночного дождя не осталось и следа: всё до капли выпили жадные ущелья и глубокие пропасти.
Сказочным в этом огненном рассвете предстал взору Бахчанова расстилавшийся перед ним пейзаж. Горные пики и скалы показались башнями и колокольнями неведомого города, как бы озаренного отблесками дальнего пожара.
Времени терять было нельзя, и караван возобновил подъем. Поздним утром вышли на травянистые просторы горных лугов. Тут местами травы доходили до пояса и выше.
Калейдоскоп красок изумил Бахчанова и особенно обрадовал Кадушина, Каких только здесь не было цветов! Белые анемоны, розовые астры, красные маки, лиловые колокольчики, темно-фиолетовые примулы… Глаза разбегались от множества причудливых узоров и оттенков. В Кадушине вновь проснулся страстный любитель природы.
— Смотрите! — срывая цветок и победно поднимая его над головой, говорил он. — Центифолия! Столистная роза! Та, ради которой римляне изобрели оранжереи.
Долина начинала медленно подниматься, перехода в сухую горную степь. За ползучими кустарниками ломоноса пошли огромные пространства, заросшие плакун-травой и горьким червогонником.
Заметив, что Абесалом целится в пролетающую птицу, Кадушин отвел дуло ружья в сторону:
— Не тронь, прошу тебя. Это горный фазан. У него сейчас забот полон рот. Ну сам посуди: кто будет птенцам носить пищу?
Сван посмотрел на Кадушина как на чудака и громко расхохотался. Однако просьбу уважил из чувства восхищения перед тем, кто изобрел ручную "пушку".
После привала караван оставил бархатные поляны и низкотравные каменистые степи, вступив на бесплодное плато, лишь местами обшитое сухими мхами.
На высоте более чем две тысячи метров проходила ничем не заросшая голая седловина перевала. И отсюда перед восхищенными взорами путников открывалась грандиозная панорама: искрящиеся в лучах солнца дальние голубовато-зеленые ледники, кажущиеся совсем близкими, чудовищные гранитные хребты, то покрытые синими лесами, то оплетенные серебряными нитями горных ручьев. От скользящих теней, низко проплывающих облаков все эти глыбы камней, казалось, шевелились, точно волны. Бахчанов стал испытывать на такой высоте необычную усталость: ноги отяжелели, в ушах звонко стучал учащенный пульс, дышалось с трудом, словно не хватало воздуха. Время от времени в разлитой тишине раздавался глухой рокот камней, сорвавшихся в пропасть, или угрожающий клекот встревоженных грифов. Но затихало долгое эхо, и кажущаяся тишина вновь ложилась на всю окрестность. Вдали величественным маяком высился неизменно светлый двуглавый Эльбрус, мрачная башня Ушбы упиралась в самый свод иссиня-яркого неба, и в обледенелой шапке стыл уединенный Казбек.
В глубокой задумчивости стоял Абесалом. Вся панорама этого горного мира напомнила свану родной дарбаз в скалах вольной Сванетии, где жила его семья, и он затянул гортанным голосом песню.
Спуск в белесую от тумана котловину прошел без всяких тревог. Через несколько часов впереди заблестели желтоватые воды Куры, и весь караван двинулся вдоль ее берега.
Возле станции Каспи, близ Тифлиса, в доме верного человека транспортировщиков поджидал Камо.
— Старой гвардии почет и уважение! — приветствовал его Бахчанов.
— Ее питерской когорте — в особенности, — в тон отвечал Камо, здороваясь с каждым. А Сандро он сказал:
— Много хорошего писал о тебе Шариф.
Бахчанов показал образец оружия, привезенного в бочках из-под купороса.
— Чем не золотое руно?! — хвастал Васо. Камо взял в руки маузер.
