— Непонятно мне, Иван Васильевич, только вот что: ежели роль отдельного человека мала в жизни народа, что же тогда может сделать этот человек, будь он революционером семи пядей во лбу? Я говорю о таких, как ты.
— И как ты сам! — усмехнулся Бабушкин. — Мы, то есть вся социал-демократия, можем сделать очень много полезного для народа. Видишь ли, некоторые наши интеллигенты, с которыми мне приходилось беседовать, говорили так: есть, мол, на белом свете такие ученые (а точнее, те, которые воображают себя учеными), — они, объясняя историю, уверяют, что роль в ней отдельной личности, даже самой выдающейся, ничего не значит. Они говорят, что подобно тому как человек не может помешать солнечному затмению, так и вождь, хотя бы и действующий в духе своего времени и угадывающий его стремления, ничем не сумеет повлиять на ход истории. Есть, говорят они, такие непостижимые силы, попросту слепая судьба, и она-де ведет народы туда, куда хочет. Так, мол, предназначено неотвратимыми и слепыми законами жизни. Таких людей называют фаталистами. Читал когда-нибудь Лермонтова? Есть там один рассказ о фаталисте, верящем только в судьбу…
Лермонтова Алеша еще не читал.
Признаться в этом ему было неловко, и он промолчал.
— Другие же, — продолжал Бабушкин, — скажем, такие, как Лойкин, — уверяют в обратном. Они говорят, что личность в истории всё, а народ — это толпа и стадо, которое пойдет, по желанию пастуха, куда угодно… Марксисты осуждают взгляды и первой и второй группы. Марксисты не фаталисты. Они роли личности в истории не отрицают. Но и не обожествляют ее.
— Значит, революционные рабочие могут повлиять на ход истории?
— Да, они могут ускорить ход событий. Правда, неизвестно, когда произойдет революция, но известно, что она произойдет. Надо только энергично действовать, подымая народные массы. Они же решат всё!
— А тяжело, Иван Васильевич. Ведь сознательных людей из нашего брата так еще мало!
— Трава и та не вдруг вырастает, — улыбнулся Бабушкин. — Но за нас стремления народа, — стало быть, сама историческая правда. А за правду-матку, знаешь, жизнь отдать не жалко…
Уже раздевшись и погасив лампу, они не переставали беседовать и в эту ночь уснули тоже часа за три до гудка.
Через два дня, возвращаясь с работы домой, Алеша был остановлен в переулке странным человеком. Судя по изорванной блузе, он был когда-то рабочим, но его вспухшее от пьянства лицо напоминало бродягу, ютящегося где-нибудь в обуховских «кораблях» — ночлежках.
— На пару слов… — сказал он хриплым голосом и кивнул на ближние ворота.
Алеша вынул руки из карманов.
Бродяга в сильном беспокойстве посмотрел по сторонам.
— Дело, братец, к тебе… Серьезное…
— Серьезное? — Алеша покосился на кулачищи неизвестного.
— Не шучу… Ты скажи-кась, браток: не припоминаешь ли меня?
— Что-то не помню.
— И то верно. Где уж. Темно ведь было…
— Как темно? — не понял Алеша.
— Да я ж говорю про то… Ну, зимой-то… Шкворнем по тебе я промахнулся. Сиганул еще я тогда за угол да этаким карамбулем в яму…
Бродяга сделал комический жест и беззвучно засмеялся.
Алеша сочувственно покачал головой:
— Больно ушибся?
— Да нисколечко.
— А чего ж ты полез?
Бродяга развел руками:
— А спроси пьяного…
— Ты что ж, пьян тогда был?
— Выпил для смелости. То ись, малость подпоили…
— Тебя, значит, подговорили укокошить меня, что ли?
— Вроде… Зуб на тебя точат…
— Кто же это?
— Чай, сам знаешь.
— Афонька?
Оборванец нехотя кивнул головой. Алеша засмеялся:
— Ну так чего же ты тянешь? Стукнул бы сейчас сразу, коли за тем послан.
Оборванец изумленно посмотрел на открытое лицо Бахчанова:
— Отгадлив ты. Я ведь в самом деле послан сюда за этим… Вот и сапожный нож. А только не могу я поднять на тебя руку. Совесть не пущает…
— Тогда вот что. Зайдем ко мне, вскипятим чайку, покалякаем.
— Ишь ты как, — пробормотал ошеломленный бродяга и робко шагнул за Бахчановым.
Попивая чай, оборванец с воодушевлением рассказывал:
— Бедно живешь, что и говорить. И нету у меня ничего против тебя. Нищету не поделили, что ли? Да ты-то ведь не нищий, а вот я хуже нищего. За сотку водки убить готов. А ведь был рабочим человеком. У Берда работал… Выгнали, и пошло все прахом. Иной раз подумаешь: неужто конец? Неужто не вернуться в люди?!
— А почему же нет? Надо взять себя в руки, а люди помогут.
— Люди! Они только и знали, что толкали меня в яму, — озлобленно сказал бродяга.
— Разные люди бывают.
