Рабочие с интересом обступили лектора. Алеша" все еще не избавившись от своей оторопелости, стоял поодаль и видел, как лектор, наклонив набок свою лысеющую голову, перебирал книги, поднося их к свету лампы.
— А ну-ка… "Наемный труд и капитал". Отлично. А легко разбираетесь?
Бабушкин что-то ответил.
— Так, так… Герцен… нужная книга. Некрасов… Чернышевский… У вас, Иван Васильевич, превосходная библиотечка. А что это? Гм… гм… "Похождения семи королевских тузов"… Не слыхал. Да и, пожалуй, без тузов лучше…
Рабочие весело рассмеялись, а пропагандист уже держал толстую тетрадку, громко читая ее заглавие, отпечатанное на гектографе.
— "Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов?"
Он на секунду задумался. Иван Васильевич поспешил вступиться за понравившийся ему труд неизвестного автора:
— Вы читали, Николай Петрович? Замечательная вещь. Теперь все фальшивые друзья народа окончательно положены на обе лопатки.
Лукавая улыбка тронула золотящиеся усы на приподнятой губе лектора. Он хитро прищурил маленький буравящий глаз:
— А все понятно?
— Разобрались, Николай Петрович.
— А в чем именно? Главная мысль какая? — допытывался лектор, поглядывая на Бабушкина.
— Да как вам лучше сказать, — наморщил лоб Иван Васильевич. — Во-первых, в книге намечен самый правильный путь борьбы пролетариата и крестьянства против самодержавия. Или, как сказано в заключительных строках книжки…
Иван Васильевич многозначительно взглянул на Алексея, молча взывая к его памяти, о которой всегда был лестного мнения. Но тот вдруг замялся. Как назло, у него из головы вылетели все, казалось бы, так хорошо запомнившиеся слова из прочитанного.
Бабушкин стал уверять лектора в особых достоинствах памяти Бахчанова.
— Ну что же. Очень хорошо, — похвалил лектор. — Но, конечно, одной памяти еще недостаточно. Надо всем нам усвоенное правильно и твердо осуществлять в жизни, на практике, в борьбе, в нашей повседневной агитации на фабриках к заводах. В этом мы сегодня и разберемся обстоятельно.
И, взглянув еще раз на желтенькую тетрадь, добавил:
— А вот держать на подоконнике запрещенную брошюру, дорогие товарищи, не следовало бы. Никоим образом!
Бабушкин торопливо спрятал тетрадь под матрац.
Сунув руки в карманы, лектор прошелся взад и вперед по комнатке.
— Беда, товарищи, в том, что у нас нет своей типографии…
Он посвистел, как бы невзначай щелкнул пальцем в стену и заключил:
— Но будет. Обязательно будет.
Снаружи кто-то постучался.
— Это наши, — заметил Иван Васильевич, — но счет перепутали…
Николай Петрович сам открыл двери.
— Товарищам гегемонам почет и уважение! — сказал густым басом один из рабочих, шагнув через порог.
— А почему стучали шесть раз, а не четыре? — строго спросил лектор.
Рабочие смущенно мялись:
— Да ведь мы, кажись, условились, что будем…
Николай Петрович рассерженно метнул свои руки за спину.
— Надо соблюдать наш порядок, товарищи. Даже в мелочах!
Он предупреждающе поднял указательный пален. А через минуту запросто расспрашивал членов кружка о новостях на заводах.
Алеша заметил, что наиболее разговорчивым и охочим на ответы оказался широкогрудый, с добрым лицом рабочий, похожий своей могучей фигурой и каштановой бородой на русского богатыря.
— Василий Шелгунов, — назвался он, пожимая руку Бахчанова.
— Ну, как глаза ваши, Василин Андреевич? — спрашивал лектор.
— Временами побаливают, Николай Петрович, — отвечал Шелгунов, — говорят, можно ослепнуть, да в этом уверенности у меня не хватает, — и он рассмеялся.
— Ну, в таком-то деле одна уверенность как раз и ненадежная вещь. Обязательно покажитесь врачу.
— Не люблю шататься по врачам, Николай Петрович.
— Сочувствую. Но показаться все же надо. Шутки плохи, Василий Андреевич. Речь-то идет о зрении. Ну, а что с вашим кружком?
— Подобрал я на воскресных курсах семь самородков с Семянниковского, с Александровского, Фарфорового и даже с "тишайшего" Обуховского. И каждого зовут Василием! Кружок тезок, да и только!
Все рассмеялись, Алеша тоже. Он видел, с какой лаской и гордостью смотрит Николай Петрович на рабочих вожаков Невской заставы.
Как-то сама собой непринужденно завязалась оживленная беседа.
Положив мягкие сильные руки на стол, лектор ясно и образно растолковывал существо революционного учения Маркса — Энгельса. При этом он так умело ставил вопросы, что слушатели наперебой высказывали свои соображения. Разгорались прения, готовые перейти в пламень спора. Николай Петрович отнюдь не смущался этим обстоятельством. Напротив. Лукаво прищурив глаз, он подзадоривал оппонентов, одновременно поправляя их, и попутно, как бы мимоходом, ставил дополнительные вопросы. Иногда, определив, что товарищи сами не выпутаются из завязанных ими узлов, останавливал спорящих и так объяснял предмет спора, что ни у кого уже не оставалось оснований для разногласия.
