— Пожалуй, что так. Теперь я вижу. Ты ведь не из тех. Не из афонькиных… «Иди-кась, Прохор, говорят, укокошь парня, а уж мы тебя ублаготворим». Слыхано ли дело, мне, маляру Сухохвостову, убить человека! Спрашиваю их: а за што душу христианскую губить должен, могу знать? А они мне: «А разве не видел, как в „Вязьме“ нашего атамана при всем честном народе тот молокосос поносил?!» Видел, — отвечаю, — был там в то время. «Ну так вот, — говорят, — пусть не повадно другим будет, надо кровью смыть такое оскорбление». Пробую урезонить: побить еще куда ни шло, но как можно убивать? А они мне: «Не твое дело в тонкостях разбираться. Не задарма же водку нашу пьешь». Верно, — упорствую я, — водочка хоть мне и мила, да каторга горька. Ну, тут они со мной заговорили ласково. «Не бойся, — подбадривают, — на каторгу не осудят тебя, Ермилыч. Даже в тюрьму не сядешь.
Кончаешь-то недруга царева, смутьяна треклятого. И простится, мол, тебе за это и на том и на этом свете. А Мокий Власыч поможет дело замять…»
— Постой-ка, — прервал Алеша рассказ бродяги, вспомнив в эту минуту Танины намеки на какие-то темные связи Бурсака с полицией. — А ты, друг, видел в глаза этого самого… ну… Мокрия, или Мокия, как его?
— А вот слушай. Дойду до всего… Ну, поили меня так, что и себя не помнил. Раз вызывают к Бурсаку. Посмотрел он на меня, словно стервятник на мышь, и приказывает: «Пить-то повремени, пьяная душа. Начни выслеживать, да и кончай скорей намеченного-то, не то самого тебя кончим». И начал я ходить следом за тобой, как приговоренный. Видел тебя с одним семянниковским мастеровым, зовут его, кажись, Иваном. Видел, и не раз, с барышней. А и хороша же! Признайся, — небось невеста, а?
Алеша неопределенно засмеялся и ничего не ответил.
— Ну, ладно. Не мое дело. Но похвалить не воспретишь! — Бродяга прихлебнул чай и продолжал: — Оченно не хотелось подымать на тебя руку. Все уклонялся, врал им, что, дескать, трудно его укокошить. Ходит-то не один, а с молотобойцами. Тогда дали мне в помощь Тишку-вора. Но он только на словах помощник. На деле же, чую, шпиёнит за мной. Для виду при нем швырнул наугад в тебя шкворнем. Слава богу, что промахнулся. Не судьба, значит. И после того мне так осточертели все эти Бурсаки да Мокии с их окаянными делами, что пошел я на Преображенское кладбище и напился там на могиле женушки до белой горячки. Махнули было на меня рукой вчерашние дружки, думали, околею. Ан нет. Отошел. Едва полегчало — двинулся на разгрузку барок. Задумал снова жить по-человечьи. А Бурсак тут как тут. И как увиделись! Иду по тракту, а он на лихаче шпарит. И не один. С ним какой-то в драповом пальто. Вижу только, как баки по ветру развеваются. Подлетела пролетка ко мне, Бурсак делает знак: вскакивай. Ну я и скок, на подножку-то. Несемся далее. Ну, думаю, сейчас, забавы ради, скинет он меня на мостовую. А он поворачивается к бакенбардистому: «Вот, Мокий Власович, тот самый, мой раб верный!» И обращается ко мне: «Ты что же это, пес кладбищенский, за нос решил меня водить? Жить тебе надоело? Ведь вот уж сколько времени намеченный нами стоит поперек моей дороги. И не только девиц моих отбивает, с политическими снюхался! А ты все прохлаждаешься! Закон мой беспощадный забыл? Палкой побью, как собаку! В бараний рог сверну, ежели ослушаешься!»
Я в свое оправдание плету всякую небыль. Клянусь, что сегодня же ночью рассчитаюсь с тобой. Смотрит Бурсак на бакенбардистого: как, мол, он отнесется. А тот: «В ваши счеты, Афанасий Георгиевич, я не вмешиваюсь. Имеете зуб на кого — разделывайтесь. Дело похвальное, внутренних врагов жалеть не к чему. Но наперед следовало бы узнать, где они собираются. Дело-то государственное». «Намотай себе на ус, — зашипел Бурсак и щелк меня по носу: — брысь!»
Я едва не поломал ноги, прыгаючи на ходу… Со следующего дня Тишка снова стал ходить за мной тенью. Чую, имеет приказ сунуть нож в спину, коли отрешусь от них. Поэтому к тебе пробирался, как кошка, дворами, через заборы. Но уж теперь-то злость во мне забила через край. Только не против тебя, а против них. Ладно, думаю, отомщу я вам, мерзавцы, за все: и за разбой, и за ваши планты.
— Какие же планы, Прохор Ермилыч?
Сухохвостов жадно глотнул чай.
— Список у Тишки видел. Смутьянов, говорит, на днях бить будем, всяких забастовщиков…
Алеша попытался расспросить своего гостя подробнее, но тот сам не знал всего толком.
— Ну что ж, спасибо, дружище, — сказал Бахчанов. — Без защиты тебя не оставим. На ноги поможем встать. Завтра в эту пору свидимся; но будь осторожен.
На том и расстались. В тот же день Бахчанов отправился к Бабушкину и рассказал ему о встрече с Сухохвостовым.
Иван Васильевич в тревожном раздумье смотрел на черное окно.
— Будем начеку, — сказал он. — Наших мы предупредим своевременно, а твоему маляру, конечно, поможем. Только ты дома не ночуй, а переселяйся пока ко мне…
На всякий случай Алеша стал расспрашивать знакомых: нет ли у них на примете свободного угла?
Неожиданно пришел на помощь сам мастер:
— Мой кум на Знаменской может сдать холостяку угол, и даже с харчами. Сходи.
