Алеша почти не говорил. Он смущался своей неловкостью, неопытностью и пока предпочитал слушать мнения старших товарищей. Его внимание было захвачено главным образом всей этой, еще новой для него, обстановкой запрещенного революционного собрания и в первую очередь личностью руководителя.
Кто этот Николай Петрович? Почему такой умный, образованный человек, который мог бы, казалось, жить припеваючи, идет вместе с обездоленными? И не только идет, а и ведет их, поддерживая в них твердость духа, обогащая их мысли и направляя волю к борьбе с самодержавием и эксплуататорами.
Так размышляя, Алеша, как зачарованный, смотрел на лектора.
А Николай Петрович, развивая свою мысль, говорил с такой силой убеждения и уверенности, что покорял всех без исключения. Алеша удивлялся. "Такая силища у царя, а этот маленький человек тычет в великана пальцем и говорит: тут слабо, там гнило, здесь недолговечно, а в общем все это облегчит возможность положить царизм на обе лопатки… Но кто же это может сделать? Мы, что ли? Семь полуграмотных рабочих и Николай Петрович?"
Засунув руки в прорезы жилета и несколько наклонив вперед корпус, Николай Петрович как бы отвечал на Алешины мысли:
— Против нас, против маленьких групп социалистов, ютящихся по широкому русскому "подполью", стоит гигантский механизм могущественнейшего современного государства, напрягающего все силы, чтобы задавить социализм и демократию. Мы убеждены, что мы сломим в конце концов это полицейское государство, — он выбросил правую руку вперед, крепко сжав пальцы в кулак, — потому что за демократию и социализм стоят все здоровые и развивающиеся слои всего народа.
Рабочие слушали затаив дыхание.
— Но, чтобы вести систематическую борьбу против правительства, мы должны довести революционную организацию, дисциплину и конспиративную технику до высшей степени совершенства, товарищи.
Дальше он объяснял, как это сделать. Оставшуюся часть времени Николай Петрович посвятил разбору составленного им вопросника об условиях труда на фабриках и заводах Невской заставы. Вопросник этот он раздал участникам кружка, настойчиво рекомендуя добывать материал и учиться обобщать его.
А закончилась беседа совершенно неожиданно. Николай Петрович убрал руки в карманы и вдруг спросил:
— А песни революционные вы знаете?
Рабочие, улыбаясь, переглянулись.
Николай Петрович сказал, что каждый участник кружка — в недалеком будущем сам пропагандист, сам вожак в рабочей массе. Придется вести народ на стачки, на демонстрацию, на улицу. Людям надо будет дать возможность излить свои чувства организованно, коллективно, с подъемом. А революционные песни — это тоже оружие. И, дирижируя короткой, сильной рукой, он баском вполголоса затянул:
Иван Васильевич и Шелгунов подхватили:
— Два раза, и не так громко! — Николай Петрович многозначительно кивнул на окно.
Алеша, весь зардевшись, старался запомнить повтор.
Николай Петрович встал со стула и все так же вполголоса продолжал запевать:
Теперь уже припев повторяли все присутствующие.
Пели, взволнованные и словами песни, и тем, что дружно и как-то хорошо выходило.
Последнюю строфу песни пропели с особым запалом:
— Хорошая песня! — вырвалось у разгоряченного Бахчанова. Николай Петрович одобрительно посмотрел на него. И тут-то Бахчанов вдруг все вспомнил. Ба! Ямская, четыре, сосед мастера Агапушкова! Сомнений быть не может: это тот самый человек, который открыл в прошлый раз двери.
Прощался лектор, крепко пожимая каждому руку, как старому другу, мимоходом обмениваясь с рабочими веселыми шутками. Все чувствовали себя непринужденно, весело и собирались было всей гурьбой провожать Николая Петровича.
Он запротестовал:
— Ни в коем случае, товарищи! — И опять напомнил о неуклонном соблюдении конспирации.
Уже в сенях он обратился к Бабушкину и Шелгунову:
— Могу ли я попасть в Гавань более коротким путем?
Те знали, но опасались за Николая Петровича: час поздний, окраинные улицы не безопасны.
— Это ровно ничего не значит, — сказал Николай Петрович. — Я обещал, — значит, я должен быть там.
Тогда Алеша с жаром сказал:
— Николай Петрович, можно мне проводить вас в Гавань? Я знаю самую короткую дорогу.
Николай Петрович с живостью уставился на него.
Алеша принялся без запинки называть переулки, углы, проспекты, линии, скверы, восстанавливая в памяти весь замысловатый путь своих поисков "морского конца" Петербурга.
Бабушкин и другие стали критиковать Алешин маршрут. Они тоже предлагали себя в провожатые. Николай Петрович, засмеявшись, замахал руками:
— Вопрос исчерпан. Я вижу, что мне лучше всего избрать самый дальний путь — конкой, а вам… немедленно же идти отдыхать…
