— Таким образом можно снять до полусотни оттисков, — сказал русоголовый, — после чего изображение станет неясным и тогда уж всю массу придется варить заново. На нашем языке это называется варкой гектографа.
— Эх, тезка, и хороша же твоя уха из петуха, — похвалил Иван Васильевич, потирая руки.
— Кому же я должен передать все это варево? — строго спросил русоголовый. Бабушкин кивнул на своего друга.
— Берись-ка ты, Алексей. Говорят, добрый повар стоит хорошего доктора…
Дня через четыре он принес Алексею текст листовки от самого лектора. В ней Владимир Ильич призывал всех рабочих поддержать забастовавших ткачей, которых господа Торнтоны пытаются "объегорить".
Бабушкин от удовольствия сиял:
— Пришел славный час, братуха, заряжать нашу пушку!
В тот же вечер, плотно завесив окно одеялом и сославшись хозяйке на желание "отоспаться за неделю", Бахчанов заперся и начал гектографировать листовки.
Он с упоением работал всю ночь напролет. И когда в шесть утра к нему пришел Иван Васильевич, то увидел кипу напечатанных прокламаций, под текстом которых стояла величественная и обнадеживающая подпись: "Союз борьбы за освобождение рабочего класса".
Едва определилась победа бастующих ткачей (на этот раз владельцам пришлось отступить), лектор на радостях пригласил Бабушкина и Бахчанова к себе на новую квартиру, близ Сенного рынка.
За чаем он говорил о жизни и борьбе рабочих за границей, о встречах с виднейшими деятелями международного социалистического движения, о своем горячем и, увы, так и неосуществленном желании увидеться с Энгельсом. В те дни великий соратник и друг Маркса боролся с предсмертным недугом.
Мысли о Марксе и Энгельсе заставили Алешу вспомнить недавний разговор с Иваном Васильевичем о том близком времени, которое должно же назвать перед всем человечеством имя преемника угасших титанов.
Кто будет он? И откуда явится? И будет ли "он нас посильней"?
Думая об этом, Алеша смотрел на лектора. "Уж не задать ли ему мой вопрос? Ведь его необыкновенному уму должны быть ясны такие вещи, какие еще скрыты для нашего брата в тумане будущего".
Однако Алеша смолчал. И не оттого, что сробел или смутился. А так как-то вышло. Беседа на новую тему захватила: Владимир Ильич раскалывал щипцами сахар и, хитровато усмехаясь, рассказывал о том, как он на виду у жандармов провез из-за границы нелегальную литературу в чемодане с двойным дном…
Завыли нестерпимо холодные ветры; заискрились в плотном остуженном воздухе иголочки инея; заклубился густой пар над отяжелевшими водами Невы; засвистели вьюги, запушили дома снегом, намели на улицах сугробы; потом ударили рождественские морозы, и рабочая беднота острее, чем когда-либо, почувствовала тяготы жизни в своих сырых, едва отапливаемых жилищах.
Но такова уж натура человека: он и в нужде не единым хлебом живет.
Приближались святки, началась предпраздничная суета.
Каждый готовился хоть как-то повеселиться, в том числе и Алеша. Его друзья по заводу решили вскладчину встретить Новый год в доме на проспекте Села Смоленского в семье одной знакомой работницы. Собравшиеся пели, танцевали вокруг зажженной елки, ходили ряжеными, катались по замерзшей Неве на оленях, впряженных в сани одним предприимчивым мужичком, одетым "под якута". Девушки, верные прадедовским обычаям, кидали "за ворота башмачок", лили растопленный воск в воду и до чертиков в глазах смотрели в зеркало.
Проводив Таню домой, Алеша в самом веселом настроении пробирался к себе, беспечно напевая:
Несмотря на ночь, в квартире стоял какой-то странный шум. Громче других раздавался голос квартирного хозяина, многосемейного печника, обычно тихого, замкнутого человека. Становился он буйным, только когда был пьян…
Вот и сейчас он ввалился в комнату и несколько мгновений тупо смотрел осоловелыми глазами то на своего жильца, то на скудную обстановку жилья.
— С Новым годом вас, Захар Сидорович.
— С Новым, — пробормотал квартирный хозяин и вдруг скрипнул зубами: — Слушай, Бахчанов. Ты съезжай с квартиры. Завтра же.
— Это почему же?
— А потому! Ты, говорят, тово… батюшку-царя чепляешь… А я не потерплю! Слыхал? И люди не потерпят… Не доводи до греха. Убирайся.
Жилец не стал спорить. Он лёг спать, решив оставить разговор до утра.
На следующий день жена печника, работница ткацкой фабрики, сказала:
— Видать, наговорили на тебя, Алексей, какие-то людишки. Угрожали Захару стекла разбить, сарай поджечь, если ты останешься у нас. Уж я урезонивала его, урезонивала, ничего не помогло.
— Да кто же те люди?
— Про то не знаю, а Захар одного называл не то Агапом, не то Афанасием.
Не было сомнения, что шайка Афоньки Бурсака вновь ожила.
Бахчанову не страшны были угрозы, но, не желая из-за себя подвергать неприятностям семью печника, он решил переехать.
