Вокруг все было наполнено зимней тишиной. Солнце светило с дивного лазурного неба необычайно ярко, хотя и не грело; радостный блеск его дробился на миллионы разноцветных искр, трепещущих в сугробах, в глыбах вывороченного голубоватого льда, в инее, опушившем береговые ели и сосны. Мороз захватывал дыхание. У лошадей приходилось довольно часто вынимать целые сосульки из ноздрей. Подымись ветер — не было бы возможности выдержать езду на таком холоде. Но в воздухе стояло полное безветрие; на деревьях ни одна веточка не шевелилась. В этой тишине только снег поскрипывал под полозьями. Ничто больше не нарушало зачарованного морозного затишья.
В одном месте ямщик на минутку-другую остановил лошадей, чтобы поправить постромки и упряжь. Бахчанов вышел из возка и прошелся по скрипучему снегу. Дремучая непроходимая тайга подступала к самому берегу и овевала тонким ароматом хвои. Тесным сомкнутым строем стражей-великанов стояли ряды запорошенных елей, как бы заявляя: "Нет тут ходу человеку. Не пустим".
Бахчанов качнул одну низко свесившуюся мохнатую лапу ели — в воздухе заискрились падающие снежинки.
Вдруг вправо, чуть в глубине ельника, что-то щелкнуло раз-другой, точно кто-то ножницами перерезал что-то твердое. Бахчанов поднял голову и замер от веселого удивления. На одной из дальних елок, сплошь обвешанных спелыми шишками, деловито копошилась маленькая стайка проголодавшихся ярко-красных птичек. Своими неуклюжими, загнутыми и крестообразными клювами они напоминали попугаев. Бахчанов вспомнил, что таких птиц он встречал еще в Петербурге, только не на воле, а в клетках, на птичьем рынке. Как же не узнать?! Да ведь это клесты! Живое украшение хвойного леса.
Было забавно смотреть, как тот или другой румяный катышок, повиснув вниз головой, ловко вылущивает из откусанной шишки лакомые семена или, зажав в лапках шишку, вспархивает вместе с нею с одной ветки на другую.
Ямщик гикнул, взмахнул варежкой — и вся стайка с испуганным щебетанием порскнула в глубину леса.
— Эх, зря вспугнул, брат! — сказал Бахчанов.
— Пора ехать, ваша милость. Гляньте, как быстро садится солнышко, — заметил ямщик, взбираясь на облучок.
Лошади побежали дальше. Лена в этих местах раздвигала свое русло до полутора верст в ширину. Тройка катила по-прежнему близко от берега, высокого, гористого, причудливо заросшего лиственницами…
К вечеру в стан, где перепрягали лошадей, неожиданно нагрянул усатый урядник с двумя стражниками.
— Встать! Предъявить вид на жительство! — рявкнул он пропитым голосом и зазвенел развешанными медалями на груди новенького своего тулупа.
Поведя мутными, с похмелья, глазами, урядник направился прямо к Бахчанову.
"Вот оно — первое испытание", — подумал тот с тревогой и не торопясь стал доставать свой сомнительный вид на жительство.
Урядник ошарашил первым же своим вопросом:
— С какой тюрьмы бежал?
— Еду в Олекминск, — поправил Бахчанов, стараясь сохранить внешнее спокойствие.
— Врё! А где же паспорт?
— Вот, пожалуйста.
Бегло взглянув на бумагу, урядник пренебрежительным жестом вернул ее Бахчанову:
— Фальшивый!
— То есть как это?! — пробормотал Бахчанов и тут же с горечью подумал: "Кажется, ухнул мой побег".
— А так. Фальшивый — и все. Думаешь, мы слепые, не видим, не разбираемся. Ты кто? — ткнул он пальцем в следующего пассажира, подстриженного "под горшок".
— Мы кто? — переспросил, побледнев, пассажир. — Мы торговец из Киренска.
— Фамилия? Я ведь там всех купцов наперечет знаю.
— Пасмуркин, Аггей Гаврилыч…
— Врешь. Такой фамилии не бывает.
Губы задрожали у перепуганного купца.
— Помилуйте, господин начальник… Небесами клянусь…
— Небес не касайся. Они не про твою честь. Где вид?
— Вид? Вот-с, — засуетился купец, подобострастно подавая развернутую бумагу.
— Краденая! — категорически изрек урядник.
Купец из Киренска зашатался:
— Не верите? Ваше благородие, не верите? Тогда вот-с, — он судорожным движением извлек из кармана еще какую-то бумагу: — выписки из метрического… Выданная причтом осьмнадцатого мая шестьдесят осьмого года… Все-с в аккурате… Звание восприемников… печать… подписи…
Урядник покосился на выписку:
— Что печать? Что подписи? Все фальшивое. Поди, жиганул с каторги.
Немея от ужаса, киренский обыватель только разевал рот, как рыба, выброшенная на берег. А урядник, постегивая плеткой по высоким своим валенкам, победоносно похаживал от окна к двери и обратно.
— Все вы спиртоносы, варнаки и грабители. Сколько таких я переловил на этой дороге, только одному начальству известно!
И вдруг повернулся к третьему путешественнику, якуту с перевязанной рукой, тоже ожидавшему вместе с купцом перекладных.
— Что у тебя с рукой, гужеед?
— Сломай рюка, мой ездить Иркутс больницу, — пролепетал тот, здоровой рукой протягивая вчетверо свернутую бумагу.
Урядник даже и не взглянул на нее:
— Обман. Не верю. Сознайся, ракоед, что придумал…
Якут со сломанной рукой совершенно растерялся и больше не нашел что сказать в свое оправдание. Он только смотрел на свернутую бумагу с недоумением.
Урядник многозначительно кивнул стражникам:
— Выдь!
