Неведомо мне: то ли каторга его поломала, то ли жизнь разбойничья, в крови человеческой омоченная, его таким сделала, а только душой он совсем одичал. Для него убить человека ни за что ни про что, по одной лишь злой прихоти, — все одно что комара раздавить. Дружки выполняли его злодейские прихоти либо из трусости, либо из выгоды. С одними он делился грабленым, других просто стращал. И не доверял ни тем, ни этим. Когда приходила ночь, Безносый торопился что рысь взобраться на дерево и там, привязавшись к суку кушаком, чутко дремал до утра. Боязнь-то его была не беспричинной: прятал он за голенищами узелки с золотым песком. Сказывал нам, будто бы намыл тот песок на реке Алдане. На деле же золото было грабленое, политое кровью не одного доверчивого старателя. И поверишь: тошно же мне стало ватажиться с этими стервятниками. Уйти бы. И вот упала такая капля, что переполнила мое терпение. А вышло это так. Как-то померещилось Безносому, будто один из нас зарится на его сокровища, спрятанные за голенищами. Велел Безносый заподозренного парнягу раздеть догола и привязать к дереву над муравьиной кучей. Пусть, мол, несчастного объедят мурашки до самой кости. Не утерпел я. Стал перечить Безносому. Усовещаю его: ищи себе какой угодно прибыли, да только другому не желай гибели. А из нас никто на душу греха не возьмет: человека мурашкам отдать на съедение. Ух, как взбеленился коновод таежный! Кинжал выхватил и чалдонам велит бить меня нещадно. Тут я в ярости схватил чугунную корчагу и замахиваюсь. Кажись, пойди на меня сам Безносый со своим кинжалом — не струшу. Должно быть, страшен ему показался. Отступил и знак своим дает: поскорее, мол, разделывайтесь с ослушником. Ну, семеро одного разве побоятся? Одолели горе-храбрецы. Побили. Еле отлежался. Да уж хорошо, что умысел свой дьявольский коновод оставил, с мурашками-то.
Но вижу, это только до поры до времени. Ведь такого душегуба хоть маслом мажь, он все одно смердеть не перестанет. Так и тут. Вижу, ходит чернее тучи и на меня косо поглядывает. Кажись, злобу свою перенес с того парняги на меня. А может, обоих замышляет при случае сжить со свету. Только будто присмирел: ровно перед грозой. Ладно, думаю, как-нибудь перехитрю волка.
Одной ночью тихонько спустился с высокой сопки, где Безносый устроил привал, и — ходу!
Должно быть, верст семь крюку дал, чтобы только с золоторотцами не встретиться.
Так что бы ты думал? Отомстил гад по-своему. Не мытьем, так катаньем.
Трудно сказать, как начинается пожар в тайге. То ли беглый забыл костер затоптать, то ли от жары затлел торф. Кто знает. А тут дело было рук Безносого.
Только просыпаюсь раз на заре — чую: тянет горячим дымом. Вскакиваю, смотрю: меж кустов пламя вьется: Бегу в сторону, а там кипит и брызжет смола на деревьях. И такой жарищей полыхает — одежда задымилась. Пока метался туда-сюда — заволокло все дымом. С треском запрыгало по вершинам огромное пламя. Куда деваться? Благо, что волк показал дорогу. Порскнул он назад, только плеск вблизи раздался. Ну, думаю, значит, вода недалече. Я туда. И в самом деле болото. Сунул свою палку — как будто дно есть, а дальше — кто знает. На всякий случай остановился по горло в гнилой воде. Стою, не шелохнусь, словно пень какой, а вокруг все гудит, воет, стреляет. Где-то над головой мечется стая ошалевших птиц, ослепил бедняжек дым, пламя, видать, опалило их перья. Одна свихрилась мне прямо на голову. Сидит, крепко вцепившись лапами в волосы, и только жалостно попискивает.
Вдруг смотрю: против меня — медвежья морда. Косится кровавыми глазами Топтыгин на пламя, а меня будто и не замечает.
Вот так оба и стоим по горло в воде. Медведь только ушами беспокойно пошевеливает, а у меня заместо шапки на башке сова не сова, тетерь не тетерь, не знаю, что за птичье отродье — видеть-то не вижу, а пугать не хочется. Пусть сидит. Чай и крылатой кикиморе жить хочется. А вокруг воды бесится, пляшет, верещит дьявольское пламя, жаром так и пышет. Вот-вот, кажется, зенки лопнут. Зажмурился. Да слава богу, что ветер задул в другую сторону, иначе задохся бы я.
Только к вечеру вылез из своей ванны. А пройти нет возможности: горяча земля, кое-где еще угли тлеют, пни дымятся. А у меня от голода живот сводит. Смотрю на медведя. Соблазн. Ведь запас мяса на все лето! Нечем только стрельнуть, да веришь, и жалко как-то убивать. А он вроде б понимает, замычал, мотнул башкой и с шумом полез из воды, большой, косматый, весь облепленный тиной. Вылез, понюхал воздух, потом остывший пепел и осторожно побрел своей дорогой, отдергивая то одну, то другую лапу от земли.
Тут я смекнул: ведь он как бы указчиком дороги может стать. Двинулся за ним, но так, чтоб он меня не замечал. Довел это он меня до речуги, бултыхнулся и поплыл быстрее собаки. Куда мне за ним угнаться! Побрел я берегом, да из сил выбился. Остановился, стал удить рыбу, — был при мне крючок-самоделка да кусок суровой нитки. Наловил в тот день на червя немного рыбы, испек ее в углях и дальше заковылял.
Так началась моя вторая жизнь в тайге.
