Горько вспоминать, как я тогда бился за свою жизнь! Но шел, хотя конца пути нет и нет. Кажется, Урал — за тридевять земель лежит. А дорога день ото дня все хуже и хуже. Повернул на юг. Если, думаю, до железной дороги не добреду, авось укроюсь у бурятов, стану у них батраком, только бы не выдавали, только бы куском хлеба не обошли.
Но и десятой части пути не проделал, как догнала быстроногая сибирская зима, Выгнала меня на тракт. Думал у людей добрых подработать каравай хлеба да круг замороженных щей.
А тут такая пурга поднялась, — выморозила она меня до последней жилочки. Чую только, где-то дымом понесло. Жилье, значит. Не помню, как дополз до него.
В глазах белый свет мутится, ног под собой не чувствую. А только пригляделся лучше — вижу: не жилье это, а этап, будь он трижды проклят! Сбился я с пути. Но сил больше нет. Доплелся к солдатам: берите, говорю, служивые. Сам вот объявился, только дайте душу согреть у вашего огня. Главный-то жандарм смеется. "А, говорит, иди, иди. Таких мы с охотой принимаем, но, чтобы не повадно другим было, сейчас на поучение и потеху всем новеньким арестантам березовую баню устроим. Согреешься!" И приказал бить меня без передыха. Потеха эта продолжалась уже не помню сколько, от боли-то потерял всякое сознание…
— Какая же это потеха — бить человека?!
— Тебе чудно, дико, добрый мой Алексей Степаныч, — ты-то человек, а они — хуже зверей. Ну, да бог их рассудит. Потом надели на меня кандалы и сволокли сюда, как мешок с костями. Теперь моя песенка спета. Сволокут снова в постылый рудник, и там уж, видно, помру, как помирали до меня тысячи горемык. Но верь: до последней минуты буду помнить о тебе и всей душой желать тебе, как самому себе, воли, счастья, жизни…
Они не спали всю ночь, перешептываясь.
Утром их разлучили.
Несчастному, измученному Сухохвостову даже не дали отлежаться и полубольного повезли в кандалах в каторжную тюрьму.
Позже погнали и Бахчанова на жительство в глухую деревеньку. Там ютилась маленькая колония ссыльных. Занимались они охотой, рыболовством. Тем же стал заниматься и Бахчанов, чтобы не пропасть с голоду, в особенности после перенесенной болезни, сильно изнурившей его. Снова потянулись долгие месяцы отчаянной борьбы за существование и упорных надежд на побег.
Так прошли второй и третий год. Ссылка засосала бы и на четвертый, если бы он поддался ей. Вот почему Бахчанов начал действовать, едва лишь убедился в том, что во многих случаях жандармы даром едят казенный хлеб. А это лило воду на мельницу смельчаков, совершающих побеги. Бахчанов тщательно изучал обстоятельства этих счастливых побегов, а потом и сам стал исподволь терпеливо разрабатывать план будущего побега, с той тщательностью, с какой командир разрабатывает план боевой операции. В этом плане им учитывались и маршрут, и природа, и помощь местного населения, и возможные препятствия. Бежать он решил в конце зимы, полагая использовать санный путь вдоль русла замерзшей реки. Колония ссыльных обещала оказать содействие, вплоть до подготовки проходного свидетельства на чужое имя.
Однажды Бахчанову приснился широкий, могучий ледовый простор реки Лены. Над нею вихрилась поземка. Звеня колокольчиком, неслась тройка. За ямщика был он, Бахчанов. Впереди черная бесконечная мгла. Нигде в ночи ни огонька. Только на синем небе играют величественные яркие сполохи. С каждым мгновением от них делается все светлее, и вот уже вокруг не ночь, а яркий, теплый, солнечный день, и вся местность вокруг чудодейственно меняется. Вместо сибирской реки — знакомые берега Невы, Троицкий мост с пешеходами, старинный фонарь со стрелой, щитом и мечами. Звенят конки, слышится знакомый заводской гудок. Бахчанов проснулся и, рассмеявшись, подумал: "А вдруг сон в руку?!"
Он отлично понимал, как трудно совершить побег, тем более зимой. Нужны были и деньги, и запас продовольствия, и средства передвижения, и теплая одежда, а также паспорт, позволяющий пользоваться известной свободой передвижения.
Возникающие препятствия могли и храброго человека заставить призадуматься, а уж чуть слабодушного — и вовсе опустить руки. Да и сам Бахчанов не решался пуститься на авось, "по-сухохвостовски", зная, что в таком деле, как организация побега, один в поле не воин. Тут нужна помощь верных товарищей, сочувствующих людей. Недаром в народе сложена пословица: "С миру по нитке — голому рубашка".
Вот эту самую "рубашку" и шили товарищи Бахчанова, тоже ссыльные и тоже его единомышленники. Уступив ему первенство побега, они стали тайно готовить побег. Собрали пусть небольшую, но на первых порах очень нужную сумму денег, добыли паспорт, правда, несколько сомнительный, приобрели у якутов в соседнем наслеге меховую одежду.
Очень беспокоила мысль о самом выезде из деревушки. В ней стражники и их негласные помощники денно и нощно следили за ссыльными. По этой причине сколько-нибудь продолжительная и не разрешенная начальством отлучка могла вызвать подозрение, тревогу, переполох и погоню.
