Бахчанов не хотел оставлять полиции свой след.
— Я сегодня уезжаю, — ответил он и тут же подумал: "Нет, так жить нельзя. Нужно отыскать хоть Водометова".
Одевшись, он направился в адресный стол. В справочном окошечке ему дали адрес. "Жив курилка!" — обрадовался Бахчанов.
Но, вместо частного жилища, он нашел по указанному адресу унылое здание казенной больницы. Нерешительно прошел в контору.
— …Фома Исаевич Водометов? Есть такой. Пятьдесят один год, безработный, лежит в пятой палате второго корпуса…
Тусклая палата с тесным рядом железных коек, запотевшие окна, тяжелый запах карболки, измученные, желтые лица больных… Среди них одно, едва узнаваемое лицо.
— Здравствуй, Фома Исаич, — тихо сказал Бахчанов и присел на краешек табурета. Водометов резко приподнялся на локте, с каким-то испугом вглядываясь в бородатое лицо Бахчанова:
— А вы… кто?
— Алексей, сын Степана, просил меня передать вам поклон…
Водометов схватил Бахчанова за руку:
— Ляксей, ты?! Друг! Ангел сущий! До гроба запомню…
— Ну, ну, не волнуйся…
— Ведь один я, как перст. Как собака бездомная. Все забыли. Видно, так уж водится. В радости сыщут, в горести забудут. А вот ты не забыл. Ты как друг… От сердца…
Горячие слезы больного падали на руку Бахчанова, Вытирая их шершавой ладонью, Водометов сбивчиво рассказывал:
— Ведь с тех самых пор одна маета… Перебивался кое-как. А все больше безработным. Потом подточило. Слышь, Ляксеюшка… Подточило, говорю. Воспаление легких, да и в печенках какая-то хвороба… Так и не скопил себе на ногу-то, на искусственную. А с этой культяпой разве куда примут?.. Вот полегчает, выпишусь — и в Ясную Поляну, к графу Толстому… хоть пешком…
— Зачем тебе туда?
— А куда же?.. К чуриковцам, что ли?.. У Толстого, у того хоть смысл найдешь…
— Значит, смысла своей жизни ищешь?
— Жизни всех, Ляксей, всех, — поправил Водометов. — Весь народ изверился, так вот…
— А что с твоим прошением к царю?
Водометов раздраженно махнул рукой:
— Ну ее к бесу с этой канителью!
— А все же?
— Да ничего. Заявили мне, что с такими пустяками к царю лезть нельзя. Дело, мол, мирового судьи. А я говорю: да ведь мировой судья — кум фабричного инспектора. Домовладелец. В одном доме живут. Смеются, анафемы. Царь-де таких пустяков не читает. Эх, Ляксей, Ляксеюшка… Чудно, непонятно как-то устро-ей белый свет. Кому, как говорится, полтина, а кому ни алтына. Одному, коли хлеб на стол, так и стол престол, а другому… Не скажу про себя. Я-то что! Скрипучее дерево всегда живуче. Мне сейчас вольготно. Долог день до вечера, ежели делать нечего. Лежу себе — размышляю. Да ты што так зеваешь? Аль не выспался?
— Не выспался, Фома Исаич.
— Снова, значит, на птичьих правах. И без дома и, уж конешно, без работы?
— Не берут, Фома Исаич, на работу.
— Меченый?
— Видно, меченый, — устало засмеялся Бахчанов. — Да ты обо мне не беспокойся. Устроюсь.
Водометов посмотрел на него и, словно осененный новой мыслью, вдруг приподнялся на локте:
— Слышь, Ляксеюшка. А што, ежели тебе тут в больнице устроиться? Скажем, поваром?
— Ну вот еще!
— Правда, не специалист ты по этой части, а все же попытался бы, а?
Бахчанов только скептически улыбался. Водометов и сам чувствовал нелепость своего предложения, но испытывал неодолимое желание чем-нибудь помочь близкому человеку, как-то подбодрить его, вдохнуть в него надежду.
— Нет, ей-богу, послушай меня. Тебе бы на крайний случай лечь в больницу. Хочешь, скажу Сиделке? Она добрая, упросит сестру, а то и доктора.
— С какой стати? Ведь я здоров.
— Ой, не говори. Стоит только поглядеть на тебя: лицо осунулось, щеки словно желтком вымазаны, глаза блестят, будто огонь в тебе, а рука как из холодной воды вынута. Верная примета — хворобе приглянулся.
Бахчанов все с той же усталой улыбкой покачал головой.
— Нет, нет, мой добрый Исаич. Тебе все это кажется. А насчет ночлега не волнуйся. Сыщу. Ты же, брат, поправляйся. Еще встретимся, посидим у самовара — старое помянем…
После этого свидания Бахчанов вновь бродил по сырым неприветливым улицам и набережным. В густых сумерках призрачно белела река. Она все еще шуршала своими поредевшими ледовыми караванами, как будто бы через весь мрак города безостановочно проходила исполинская рать, выступившая на битву с неведомым врагом.
Бахчанов передрог, но продолжал идти, чтобы согреться, уйти от неотступных мыслей о Тане, возбуждающих в нем сейчас только острое чувство обиды и раздражения. Однако где же ночевать? Легальный Водометов оказался таким же бездомным, как и он сам, нелегальный "господин Старообрядцев". Делать нечего. Пришлось забраться в другую дешевую гостиницу.
На рассвете Бахчанов проснулся от озноба. "Черт побери, опять протекают сапоги", — подумал он и завернулся с головой в одеяло. Но лихорадка трясла до самого утра. Он встал, попробовал ходить, — трудно, тянуло к постели. Куда идти? За окном все та же дождливая муть…
Когда поздно утром у него попросили паспорт для прописки, он отдал. "Деваться некуда, а имя Архипа Старообрядцева им ничего не скажет".
В полдень явилась уборщица, пожилая женщина с усталым морщинистым лицом.
