Он все еще лежал. Глаза закрыты, зубы стиснуты, губы запеклись от жара.
— Ах ты господи! — засуетилась она. — Я позову кого-нибудь…
Он встрепенулся. Открыл помутневшие глаза:
— Не надо. Это пройдет…
— Может, сказать кому из ваших знакомых? — участливо спросила женщина. И, так как он молчал, она повторила вопрос.
— Нет у меня… тут… никого. И… это хорошо, — ответил он и снова закрыл глаза.
Тогда она принесла ему воды. О, какой вкусной, целительной показалась эта вода!
— Как… вас зовут? — спросил он с усилием.
— Федотовна.
Он едва различал ее. Комната была вся в дыму. И дым этот, очевидно, имел вес. Он давил на голову, на раскинутые руки.
— Спасибо вам, Федотовна…
Он хотел еще что-то сказать, но не хватило сил. Замер. А мозг горел. Мерещились образы: отца, жестянщика Кудлахова, рыжебородого Промыслова, знакомых якутов…
Женщина наклонилась над ним. Послушала его учащенное дыхание и, тихо ступая, вышла. Потом вернулась, поставила возле больного стакан горячего чаю и снова вышла.
Бахчанов открыл глаза и сквозь редеющий желтый туман увидел силуэт незнакомого мужчины. "Доктор? Кто его позвал?"
Неизвестный, странно согнувшись, издали смотрел на Бахчанова.
— Что вы тут стоите? — грубо спросил Бахчанов.
Неизвестный повернулся и медленно вышел. Бахчанов бессильно проводил его глазами и снова впал в забытье.
Но через некоторое время он вновь почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. С усилием поднял отяжелевшие веки. В желтом тумане отчетливо виднелась согнутая фигура человека, сидящего на стуле.
Бахчанова это начинало раздражать.
— Кто вы такой?
Фарфорово-неподвижные глаза приблизились к Бахчанову. Неизвестный кашлянул и подвинул под собой стул.
— Кваков. Ваш сосед. Не могу ли быть чем-нибудь вам полезен?
Скрипучий голос, чуть насмешливый тон насторожили Бахчанова. Огромным усилием толкнув подушку себе под спину, он попытался сесть. Неизвестный помог ему.
— Я не врач, но думаю, что вам, господин Старообрядцев, лучше всего поможет оподельдок. Современная панацея от всех зол. Поразительно. Вот возьмите эту бутылочку. Вижу-с во взгляде вашем просветленность необыкновенную. Это к лучшему. Полдня, много-много день — и все как рукой снимет. Знаю. Сам болел. Петербургский климатус. Ничего не поделаешь.
— Позовите… Федотовну! — сказал Бахчанов и раздраженно помахал рукой, как бы разгоняя желтый туман, плавающий в комнате.
— Ну уж нет. Чтоб эта грязнуха растирала вам грудь! Надо расстегнуть воротник… Нет, не сами, не сами, а я…
Проклятый туман! Бахчанов зло тер глаза, силился стряхнуть с себя болезненную скованность. А холодные, скользкие пальцы Квакова неприятно закопошились у него под подбородком. Бахчанов вздрогнул, но вера в лекарство заставила его побороть чувство гадливости.
Переворачивая Бахчанова со спины на грудь, Кваков неожиданно раскатился мелким, булькающим смехом.
— Чего вы смеетесь? — угрюмо спросил Бахчанов.
— Случай вспомнил… В Казани на улице одного припадочного поднял. Выходил, вымыл, денег на извозчика дал, а он, припадочный-то, за горло дерг! Кошелек или жизнь? Я, конечно, пытаюсь на сердце человеческое воздействовать, убеждаю… Теперь повернитесь немножечко на бок… Вот так… Ну я, конечно, на сердце действую. Говорю ему: душа в тебе есть, живодер? Чувство? Благодарность? Вера в человека? "Есть, — отвечает стервец, — только все же гони мне кошелек!"
Бахчанов попытался усмехнуться.
— Стало быть, грабителю помогли?
— Выходит…
— Вам в братья милосердия нужно идти, — заметил Бахчанов, стараясь лучше рассмотреть Квакова. А в голове шумело, и вдруг явилась мысль: "А может быть, никакого Квакова и нет в природе и все это бред?" Но желтый туман стал как будто слабеть, и отчетливо виднелась тень на полу от стоящего у изголовья человека…
Потом Кваков, продолжая о чем-то бубнить, стал прохаживаться по комнате бесшумной, кошачьей походкой, то исчезая в непонятном желтом чаду, то вновь появляясь. Повернувшись на бок, Бахчанов смотрел на его согнутую фугуру в сюртуке и сухую сдавленную голову.
— Вот вы меня в братья милосердия прочите, — скрипел Кваков; он зябко потирал руки, двигая острыми локтями. — А дело-с тут как раз не в призвании, а в назначении человека, притом — я бы подчеркнул — в его социально-политическом назначении.
— Любопытно, — с усилием сказал Бахчанов, не склонный, впрочем, поддерживать болтовню соседа.
— Знаю-с, что любопытствуете. Ведь для вас это естественно. Я, знаете ли, не хвалясь, скажу, что вижу и чувствую человека как бы насквозь. Когда еще давеча вы проходили по коридору, я сказал себе: вот идет человек, который не останется равнодушным к трагедии русских рабочих…
— Вы ошиблись. Я во всем этом не умею и не хочу разбираться, — резко заявил Бахчанов, настораживаясь. В разгоряченной голове мелькнуло: "Что это за тип, куда он гнет, чего хочет?"
— Вы не хотите разбираться в вопросах жизни? — Кваков хихикнул. — Не странно ли это? Неужели вы не за обездоленных тружеников фабрик и заводов, а за богатеев, за господ Обираловых, позорящих государство угнетением рабочего люда?
