В детстве, когда он пересказывал бабуле дурной сон, та ему говорила: «Дурнэ спало, дурнэ й снылось».
Воспоминание о бабушке вызывает ностальгическую улыбку. Единственный человек, которому он мог рассказывать всё на свете. Остальные…
Федя не забыл, как в отрочестве поведал отцу «тайнейшую тайну» о том, что под утро простыня намокла.
– Но я не уписался, точно, папа! Честно! А что это такое? – допытывался он у родителя.
Папа спешил на работу и успел только сказать загадочное слово на букву «п». На слух было не разобрать: полиция, петиция…
В тот же день, по пути со школы, Федя услышал, как папа гордо рассказывал соседу, что его сын уже взрослый и «скоро будет девок топтать». Гулкое эхо в подъезде старого дома безошибочно доносило едва ли не каждое слово. Как же тогда он обиделся на отца! Ведь теперь все узнают! Все! От стыда Федя готов был не то что провалиться, а уже подумывал о верёвке. Удержал только страх от неведения, что ждёт его «там», и беспокойство за бабулю: она этого не переживёт. О родителях Федя даже не вспомнил.
Каким образом с виду интеллигентная Марта Абрамовна вышла замуж за быдлоподобного Михаила Ивановича, для всех оставалось загадкой. Лучшее, что могла породить фантазия обывателя, это версия о кознях любви, способной зародиться даже к известным двурогим. Но, как говорится – с кем поведёшься… так тебе и надо.
С годами Марта Абрамовна растеряла черты интеллигентности. Их место заняли прижимистость, тяга к сплетням, скандалам, и Федина оценка матери как жлобихи с замашками аристократки, написанная им в автобиографии, не так уж сильно отличалась от истины. А уж характеристика отца – даже думать противно.
Вспомнив об этом давнем эпизоде, прежде казавшемся постыдным, Федя рассмеялся. Слёзы накипели, готовясь брызнуть в любой момент. Всё ещё лёжа на диване, он хохотал над прошлыми обидами, над нынешним положением героя и подонка в одном лице, над самой жизнью своей, никчемной и не нужной ни единому человеку, даже самому Феде Бакланову.
Глаза дали течь. Несколько струек сбегали на виски, утопали в ушных раковинах. Его смех превратился в тупое ржание – истеричное и визгливое.
Фёдор испугался, подумав: «А не схожу ли я с ума?» Утешился только тем, что раз осознаёт потерю рассудка, значит, на самом деле – психика в порядке.
Хохот прервался так же внезапно, как начался. Угрюмая тень пробежала по лицу и заполнила поры сознания. Ощущался прилив страха, покуда непонятного и оттого ещё более гнетущего. Встав с дивана, Федя вытер ладонями слёзы.
«Где?» – пытался он вспомнить, куда дел початую бутылку коньяка. Берёг её на случай, если кто зайдёт (хотя никто и никогда в гости к нему не хаживал), для снятия стресса, да и просто так, для души.
«Антидепрессант» отыскался в тумбочке. Хлобыснув с десяток глотов из горлa, Федя, так и не раздевшись, лег обратно на диван и до утра отключился. Время от времени тело дёргалось в потоке глубоких сновидений. Он что-то мычал во сне, издавал стоны вперемежку с истерическим смехом.
Снилось, будто идёт он по длинному коридору. Темень разбавляют редкие настенные канделябры. Вдоль серых стен – двери, двери, двери… Чёрные-пречёрные… Сойдя по ступенькам в подвал, попадает в такой же коридор. В поисках выхода натыкается на женщину в синем платье до пят и чёрной накидке. В одной руке меч, поднятый над головой, в другой – весы. Точно такие он видел на изображениях Фемиды. Только у богини правосудия глаза скрыты повязкой, а эта – смотрит в упор, взгляд навыкате.
Лицо её показалось очень знакомым, только причёска странная.
Она спросила:
– Ты пришёл с повинной?
– А в чём я виноват? – удивился Фёдор.
Фемида в ответ:
– Каждый в чём-нибудь виноват! Пиши явку с повинной!
Разбудила Федю хлопнувшая входная дверь. Памятуя о вчерашних шорохах, он подумал, что галюники у него до сих пор гостят и покидать его не торопятся.
Просыпался постепенно, «частями», не сразу поняв, что сон закончился. «Фемида» растаяла в небытие. Слова «Пиши явку с повинной!» эхом отдавались в мозгу.
На будильнике шесть-тридцать. Ещё полчаса, и опять на галеры.
С утра явь показалась ещё страшнее. Федя прокрутил в памяти сон, и перед ним всплыла картина того, что он сделал с Ольгой. Среди его настольных книг видное место занимал Уголовный кодекс. Из него-то Федя и вспомнил статью о половой связи с использованием беспомощного состояния женщины. Это же до 10 лет! Понаслышке он знал, как в местах не столь отдалённых обходятся с насильниками. «Ужас!!!» – мелкой дрожью забилось его сильное тело.
Скорей бы в институт! Выяснить, что с Ольгой. Может, она ничего не помнит? А хоть бы и да! Пусть ещё попробуют доказать. Следов насилия-то нет! И быть не может! А беспомощное состояние – тоже пускай докажет. Да и кто её пить заставлял? А и в самом деле, кто?
– Ничего, – утешал себя Фёдор, – может, обойдётся.
