– Да просто не надо при всех! И таким тоном – с апломбом – тоже не надо. Подойти потом к человеку наедине и скажи: так мол и так, это есть то-то, ну и так далее. И без гонору! Тебе даже спасибо скажут и уважать будут. Понял?
Федя молча обдумывает услышанное. Сегодня уже вторично с ним говорят нравоучительно, но так, что он готов слушать и внимать. Оказывается, ему всегда не хватало именно такого общения.
– И потом, – ведёт дальше Груздин, – люди-то они далеко не глупые! Федь, они ж не глупее тебя, правда? Ведь не глупее? Скажи!
Не дождавшись ответа, он заканчивает мысль:
– И вообще, Федя, как говорила одна моя знакомая – будь попроще, и люди к тебе потянутся.
Бакланов ещё глубже погружается в раздумья. Возможно, впервые в жизни он понял, что частенько поступал не так, как надо, делал что-то не то. Но почему только сейчас? Почему не раньше? Ему больше не хочется говорить на серьёзные темы. Надо бы отвлечься, поболтать о чём-то нейтральном, за что ни он, ни Груздин не отвечают. И такая тема быстро находится.
– Николаич, а скажите, за кого вы будете голосовать на выборах? – ни с того, ни с сего интересуется Фёдор.
– Да я не знаю, – Груздин и сам достаточно пьян, чтобы удивляться резкой смене предмета разговора.
– А я думаю, – уверенным голосом вещает Федя, – неважно, кто будет президентом. Главное – чтобы Украина про-цве-та-ла!
Встав со стула, он во всё горло выкрикивает:
– Слава Украине!!!
– Тише, тише, Федя! Ты не на митинге! – Груздин пытается усадить его на место.
– Вы чё, боитесь, что кто-то услышит?
– Да тут как раз никто и не услышит, так что, Федька, сядь и не выделывайся.
– А мне пофиг! Я от чистого сердца! Слава Украине!!! – после чего и сам сваливается на стул.
– Ну, хорошо, слава, слава, – Груздин, русский до мозга костей, не особо проникается Украиной и её независимостью. – Ты лучше скажи, что у тебя случилось?
– В каком смысле?
– Ну ты ж не просто так зашёл со мной выпить. (Улыбнувшись) Обычно я зову. У тебя наверняка что-то наболело. Так что колись давай, всё останется между нами.
– А, это… Хм… – немного подумав, нервно исторгает: – да мне проще сказать, что у меня не случилось!
Ещё немного помолчав, Федя переходит к тому, ради чего и пришёл:
– Помните, я сегодня рассказывал вам про Лёшу Фомина?
– Ну да, и что?
– Так вот, он меня научил двум заповедям: не нападать первым – это раз, и никогда не мстить – это два.
– И что, ты нарушил его заповеди?
– Одну нарушил, в смысле вторую.
– И каким же образом?
– Каким? А самым паскудным!
– Неужели всё так ужасно? Ты не преувеличиваешь, Федь?
– Не-е-е, Сергей Николаич, не пр… не п-преувеличиваю.
– Хочешь об этом рассказать? – вкрадчиво, точно психиатр, спрашивает Груздин.
– Хочу! – твёрдо заявляет Бакланов, хлопая ладонью по столу, так что одна из рюмок сваливается на бок. – Я отомстил человеку, не способному дать сдачи.
– Избил, что ли, кого?
– Не-е-е, гораздо хуже.
– Так это кто? Женщина?
– Мужчина, Николаич, мужчина. Я женщин не бью.
– Тогда, может, ребёнок?
– Никак нет, товарищ капитан, вы ж знаете – солдат ребёнка не обидит.
– А за что мстил-то?
– За давнюю обиду.
– Погоди, Федя, ты сказал, что он не может дать сдачи. В смысле – он слабее тебя?
– Да не то что слабее! Он вообще парализован.
– Ну-у, это уж я не знаю… – разочарованно протягивает капитан.
Бакланову разговор неприятен, хоть он сам его и затеял. Груздин это понимает, но ясно ему и то, что парню именно сейчас надо выговориться.
– А скажи, Федь, эта твоя месть, она как-то связана с женщиной?
– Ой, Николаич, а что это мы всё про армию да про армию? – от выпитого Федю начинает перемыкать.
– Да мы уж давно про неё не говорим. Что с тобой, Федя? Ты нормально себя чувствуешь?
– Не знаю. Вроде.
– Ладно, ответь мне только на один вопрос и закроем тему. Хорошо?
– Хорошо.
– Скажи, вот к этой твоей, как ты говоришь, мести – имеет отношение Ольга?
Фёдора будто поразило током:
– Это… какая Ольга?
– Та самая. Выдрина.
– Ну… да я… – замялся Бакланов.
– Понятно. Можешь не отвечать.
– Николаич, а что мне делать? Скажите! Вы же умный, мудрый человек! Помогите, пожалуйста, – ещё немного, и он бы расплакался.
– Во-первых, надо успокоиться. Во-вторых, покаяться.
– Чё, в церкву, что ли, пойти?
– Не обязательно. Надо покаяться внутренне, прочувствовать это искренне, сердцем. Понимаешь?
– Наверно.
– И, в-третьих, надо у всех, кого ты когда-нибудь обидел, попросить прощения.
– И у Томки? – называет он имя своей пассии студенческих лет, забывая, что Груздину о ней не рассказывал.
– Я не знаю, Федя, о ком речь, но и у Томки тоже.
– И что, простят?
– А ты попробуй, и сам всё увидишь. Люди тебя поймут, но только если покаешься и прощения попросишь – ис-крен-не! Всей душой! Понял?
Фёдор молча переваривает информацию. Казалось бы, всё так просто. Почему он до сих пор жил не так, как надо? Вечно с кем-то конфликтовал, унижал, всё хотелось показать, мол, вот я какой, а вы – никто. Ну и чего добился? Только нажил себе недругов. Если беда какая, то и обратиться не к кому. А если… не дай бог, конечно… то никто и не помянет и даже за гробом не пойдёт.
