– Не-а, не раз-ве-зёт, – пьяным голосом отвечает Федя, но кусочек хлебушка берёт. Сосредоточенно целится вилкой в жестянку, резким движением попадает в мелкую рыбину и, подняв над собой «улов», самодовольно восклицает:
– О, как я её! А?
– Молодец, молодец, – утешительно, как маленького ребёнка, хвалит его Груздин. – Давай, давай, помидорчики бери, домашние (гордо придвигает к нему открытую литровую банку), и на сало нажимай (подсовывает поближе тарелку с наструганными белоснежными ломтиками).
Федя не слывёт фанатом «украинского сникерса», но из уважения к Николаичу накалывает вилкой по одному ломтику, смачно чавкая и заедая хлебом.
– Хорошее укрáинское сало, – хвалит Груздин своё же угощение, расцветая самодовольной улыбкой.
Федя приостанавливает процесс жевания:
– Николаич, во-первых, не укрáинское, а украúнское. А во-вторых, сало – это кусок свиньи.
– Ты чё, Федя? Так же все говорят: укрá… – он делает паузу и поправляется: – Украúнское, да? Правильно?
– Да дело ж не в этом, Николаич! У свиньи национальности нет! – стоит на своём порядком захмелевший Фёдор. – Или вы хотите сказать, что в России свиней не разводят и сала не едят?
– Ну да, ты прав, – соглашается Груздин.
– Я ваще отменил бы эти национальности, как пережиток мрачного прошлого. Кому они надо? Я считаю, что судить о человеке надо не по паспорту, а по делам и… ик!.. поступкам, – Федю пробивает на икоту, и он уже с трудом выговаривает слова.
– Ну ты, паря, загнул, – Груздин беззлобно смеётся, передразнивая Фёдора. – «по делам», «по поступкам»… ты ещё скажи – по деяниям.
– Не, от слушайте, Николаич, ну в чём заслуга, что один русский, и в чём вина того, что он… не русский?
– Федя, извини, но ты говоришь тривиальные вещи, на тебя это не похоже. То всё выпендриваешься, знания показываешь, а тут нá тебе, такой простой, как дверь военкомата.
Искоса глядя на Груздина, Федя криво улыбается:
– А я могу и не… эти… нетривви… ммм… нетривиальные вещи говорить… О, кстати, Николаич, а вы знаете, что в понедельник в Москве русские убивали русских? Из танков стреляли! По ихней Верховной Раде, или как там её.
– Знаю, Федя, – Груздин мрачнеет на глазах.
– И шо вы думаете, будет у них гражданская война или нет?
– Всё может быть, дружище. Вот как Союз распался, ты же видишь, что творится. И Карабах тебе, и Средняя Азия.
– Ой, я вас умоляю, Николаич. «Карабах». Я про него ещё в армии знал. У нас полно было закавказцев. Они рассказывали, что там всегда был «напряг», только при «Советах» эти конфликты загоняли вглубь, как нарыв. А нарывы, Николаич, надо вскрывать, а не консервировать. И теперь, когда вожжи отпустили, у них вся эта гадость, копившаяся годами… да какими годами – десятилетиями!.. Так теперь оно всё и повылазило. А вот у нас – ничо нету такого, – злорадно улыбается Фёдор.
– Пока – «ничо нету», как ты говоришь. Но и тут есть бомба замедленного действия.
– Это вы щас про шо?
– Это я щас про Крым, Федя! «Про шо», – снова передразнивает его Груздин. – Там такая ситуация, что не дай бог. Только спичку поднеси.
– Та вы шо… – сокрушается Фёдор, – отак всё серьёзно?
– Давай лучше не об этом, – предлагает капитан.
– Давай… ну, я извиняюсь… давайте, – поправляется Бакланов.
О чём-то вспомнив, он вскидывается:
– О! Кстати! Вот, Николаич, вы человек умный. Правда ж? Умный?
– Ну, даже не знаю, что тебе сказать, Фёдор, – смущённо улыбается Груздин.
– А так и скажите: я – умный. Ну?
– Хорошо, я – умный. И что?
– А вот вы знаете, что идёт после триллионов?
– В смысле – что идёт?
– Вот смотрите, после миллиар… это… после миллионов идут миллиарды, потом триллионы. А… э-э… а дальше что? Знаете?
– Не-а, не знаю. А что там дальше? – Груздин делает вид, будто ему дико интересно, что там на самом деле «идёт».
– Вот видите? И они не знают, – вкрадчивым полушёпотом говорит Федя. – А я вот знаю. Они спрашивали – а никто у нас понятия не имеет. Датчане – и те не в курсе. О как! А я знал… ик!.. И им сказал… А-а они со мной неделю не раз-з-зговаривают… ик!..
Капитан сочувственно смотрит на Бакланова, и хоть понятно ему, что Федя не в состоянии вести серьёзный разговор, всё же старается поучить его житейской мудрости:
– Федя, сказать ведь можно тоже по-разному. И правду донести по-разному. Знаешь, как это в Писании говорится: «Правда должна быть милосердной».
– Это такое в Писании написано? – удивляется Фёдор, не замечая тавтологии.
– Да, кажется, – неуверенно отвечает капитан, – но дело не в этом. Ты пойми, что можно просто – сказать по-нормальному, а можно ненароком кого-то унизить.
Бакланов прислушивается, даже вилку откладывает, дожёвывая очередной ломоть сала «без национальности».
Завладев Фединым вниманием, Груздин продолжает:
– От ты постоянно умничаешь. Может, и правильные вещи говоришь. Но как?! Ты ж не кого-то хочешь просветить, а сам повыпендриваться, что вот, мол, какой я умный. И своей манерой ты обижаешь людей, как бы намекая на их глупость и незнание. А такое не прощается.
– А это… а… а что же мне делать? – Федя никак не может понять, чего от него добивается Груздин.
