– Вы чё, смеётесь, Сергей Николаевич? – удивляется Фёдор. – Такого попробуй тронь! Не, ну как-то попытались устроить ему тёмную… эти… кавказцы… они дружны между собой, не то что мы, славяне… да… ну и он их так отметелил, что пацаны потом долго зубы собирали. Лёха вообще, как кот, гулял сам по себе, ни с кем не дружил. К нему лезли, братались, а он всех отшивал. Только я его не доставал и покровительства не просил. Вот он первый ко мне и подошёл. Он уже был в курсе, что я хорошо знаю английский, попросил с ним позаниматься, говорил, язык ему понадобится в жизни. Вот я с ним и занимался, а он за это меня приёмчикам обучил и удар хорошо поставил.
– Ну теперь, – замечает Груздин, заново наполняя рюмки, – мне понятно, как тебе удалось разметать эту шайку забияк.
– Это вы о чём, Николаич?
– Да в метро. Или ты уже забыл? – смеётся Груздин.
– А вы-то откуда знаете? – неподдельно удивляется Федя.
– Знаю-знаю, – лукаво улыбается капитан, – разведка донесла.
Не желая дальше говорить загадками, он поясняет:
– Мой приятель ехал с тобой в одном вагоне. Рассказывал, как один парень разметал целое шобло хулиганов. И хорошо ж разметал, говорит, так, что у тех челюсти посыпались. Он говорил, что парень тот был высокий, патлатый, на джинсах чёрные лампасы.
– Бахрома, – поправляет Фёдор.
– Я знаю, что бахрома, – соглашается капитан, – это он так говорил: лампасы. Вот я и подумал, а не Фёдор ли наш отличился? Ты же на весь Киев один так одеваешься.
– Да, я тоже никого с бахромой на штанах не встречал, – самодовольно улыбается Фёдор.
– И, главное, прошло уже с полгода, мы столько раз виделись, а ты про свой подвиг ни разу даже не вспомнил.
– Так а чё рассказывать-то? – смущённо замечает Федор. – Ничего особенного, дело житейское.
– Ой, да ладно тебе скромничать, – смеётся Груздин.
– А вы вот тоже, Николаич, не спрашивали, а были уверены, что это я сделал.
– Да поначалу я и не поверил. Такое, думал, только в кино бывает, чтоб один да пятерых… или сколько их там было?
– А я что, помню? – ухмыляется Фёдор. – По мне хоть и десятерых.
– Н-да, Федька, ты уж точно скромник, – иронизирует капитан.
– Да, есть немного, – лукаво щурится он.
Оба смеются.
– Только вот беда…
– Что, Федя? – удивляется Груздин.
– Подвёл я Лёху.
– Это как?
– Меня когда-то сильно обидели, очень сильно. Придурок один. Так я, когда Лёша учил меня, говорю однажды: «Вот бы мне сейчас попался тот козёл!» А Лёша понятливый, говорит: «Но-но, успокойся! И о мщении даже не думай!» Будто мысли читал, понимаете? Я ему: «Да ты знаешь, что тот урод мне сделал?» А он: «Даже знать, – говорит, – не хочу! И ещё, запомни, Федька, – так и сказал, – лучший поединок тот, которого ты достойно сумел избежать». Это точно, как он сделал, когда сломал табуретку: и сам никого пальцем не тронул, и никто другой в драку не полез, а на будущее все запомнили. Вот это парень! Правда, Николаич?
– Да, хорошая философия. То есть нужно сделать так, чтобы никто не применял силу, и это есть лучший поединок? Хм-м…
– Это сложно, – задумывается Федя, – но можно.
Оба закуривают. Николаич достаёт с полочки пустую консервную банку, используемую в качестве пепельницы, и снова разливает «Столичную» по рюмкам.
Разговор протекает легко и дружелюбно, напоминая что-то среднее между занятным трёпом и пьяным базаром.
Армейская тематика Феде порядком надоела:
– Слушайте, Николаич, а чего это мы всё про армию да про армию?
– Федь, ты ж сам зацепил эту тему. Хотя нет, извини, в этот раз я начал, – смеясь, поправляется капитан. – А о чём ты вообще хотел поговорить?
– Да столько всего накопилось… Я даже не знаю, с чего начать.
– А ты начни с чего-нибудь одного… или с чего-нибудь другого.
– Знаете, Николаич… – задумывается Федя и машет рукой. – Не, вы не знаете.
– Это смотря что, – улыбается Груздин, – а ты сейчас о чём?
– Да чёрт его знает, – ворчит захмелевший Федя.
– Послушай меня, дружище, – капитан берёт серьёзный тон, – я давно хотел тебе сказать одну вещь. Вот ты всё время жалуешься, что тебя не понимают. А сам ты когда-нибудь пробовал понять других?
– Чего? – полупьяно таращится он на Груздина.
– Да ничего. Может, надо сперва разобраться, что хотят от тебя? Тогда, глядишь, и требовать ничего не понадобится: люди сами пойдут тебе навстречу.
Прикусив нижнюю губу, Федя умолкает. Такие простые истины, а для него – как открытие Америки.
– Давай выпьем, – предлагает Груздин, наполняя рюмки. – А ты пока подумай.
Хлобыстнули ещё по одной. Капитан молча закусывает, подцепив щербатой вилкой рыбёшку из жестяной банки с килькой в томате. Подрезает ещё хлеба.
Федя выпивает залпом, после чего безразлично смотрит в стену, не притрагиваясь к еде.
Николаич напоминает:
– Ты ешь, дружочек, ешь, а то развезёт, и домой не доберёшься. Я ж не отпущу тебя в таком виде – оставлю ночевать тут.
