Вызов труповозки отменяется, к неудовольствию руководителя бригады «скорой». Непонятно только, чем он так расстроен: то ли тем, что пациент «ожил» и его нужно будет приводить в стабильное состояние, то ли тем, что недавняя выпускница-медсестра оказалась точнее в распознании признаков жизни.
В общей суматохе едва слышно приглушённое рычание доктора Павленко по адресу младшей коллеги:
– Таня, ну кто тебя за язык тянул?
– Что вы такое говорите, Иван Иванович? Ведь он жив! – сестра милосердия не приемлет чёрствости Павленко, с которым у неё непрерывный конфликт на почве отношения к пациентам.
– Да кто там жив! Он же вот-вот коньки откинет! И его повесят на нас: скажут – не довезли. А так бы считалось, что приехали, когда он уже был покойник. И вообще, дорогая, давай не будем портить наши показатели, хорошо?
– Иван Иванович, как вы можете! Вы же доктор! – сквозь слёзы возмущается Таня. – Его можно спасти! Он жив! Разве вы не видите?!
– Ты понимаешь, у нас срочный вызов! Там пищевое отравление, и того человека мы уж точно спасём! А ему, – указывает на Бакланова, – одна дорога, она же и последняя.
По пути в Городскую больницу скорой помощи Танины глаза не сходят с мокрого места. Она живо радуется, как только Федя хотя бы ненадолго приходит в себя и не сдерживает слёз, когда он снова «теряется».
Чувство близкой смерти кажется Фёдору нереальным. Всё думает – сон кошмарный, только пробудиться никак не может.
Ему вспоминается, как он спас кошку, подвешенную малолетними уродами на крыше девятиэтажки, как поставил на место шайку подонков, наводивших страх на едущих в метро. Память больше ничего выдать «на-гора» не успевает: Федя снова отключается.
Новый «приход в себя» – и его сражает сильная головная боль. Ощущение близкой кончины усиливается тем, что несколько субстанций в белых балахонах злорадно, как это кажется, его утешают:
– Ничего, держись! Мы тебя поднимем на ноги.
«Но это же сон! – думает Фёдор. – Сейчас проснусь, и всё исчезнет».
Врачи что-то там колдуют, вены колют, капельницы меняются часто. А маска зачем? Что там? Кислород?
«Неужели это наяву?» – Фёдор с ужасом осознаёт – нет, не снится ему и не чудится. Всё правда, всё по-настоящему. А если это и сновидение, то последнее в жизни.
Не так ему грезилось пребывание на смертном одре. Он хотел, чтобы рядом находились близкие и утешали его искренне, а не профессионально, как эти «белые халаты», и чтобы уговаривали его не умирать. А он бы им: «Нет уж, дудки! Не дождётесь! Вот возьму и сейчас умру!» Эти слова превращают общие стенания в общую же истерику, но в последний момент, когда у всех пропадает надежда вернуть его к жизни, Федя вскакивает и буднично замечает: «Ладно, уговорили, остаюсь». И наступает момент всеобщей радости… Так ему представлялось в детстве и хочется, чтобы так всё и произошло. Но что-то идёт не по сценарию, какой-то сбой в программе… Феде становится жаль, что на самом деле всё сложилось гораздо хуже, чем грезилось.
«Леночка…» – пронзительно-тихим шёпотом имя слетает с губ. Почему он не нашёл нужных слов? Ведь Лена, будучи глубоко стеснительной, совершила невозможное: первая призналась в любви! Среди обывателей такая инициатива осуждается. Как же надо любить этого заносчивого, хоть и в чём-то благородного, хлюста, чтобы переступить через внутреннюю гордость и стереотипы! А Федя даже на йоту представить не мог, чего стоило Лене признание, вот и не оценил её самоотверженность. Проще говоря, лопухнулся. Прав оказался Косых, его однокурсник: Баклан – он и есть Баклан, по жизни такой.
Никогда Феде не было так обидно, что нельзя перемотать ленту времени. И на кого уповать? Есть ли там кто-нибудь?
«Господи! Верни мне тот день! Больше ни о чём не прошу! Только верни! Я скажу Лене, что люблю её! А потом бери меня к себе, Господи, отправляй куда хочешь, хоть в пекло!» – молился агностик Фёдор Михайлович Бакланов, находясь на грани бытия…
Накануне вечером он пообещал Виктору Ефимовичу, что тот увидит день, когда Фёдор успешно защитит свои научные достижения. А выходит, и сам соискатель может не дожить до того счастливого момента. И давай он просить у Бога не день, а год, чтобы добить, наконец, эту злосчастную диссертацию, самоутвердиться, а там уж будь что будет.
Воспоминания о родителях повергают Федю в ещё большие страдания. Неистово бьётся сердце от невозможности сказать им: «Простите меня, родные». Как же ему сейчас не хватает папы и мамы!
Карина… Чем Фёдор её обидел, оставалось ему непонятным. Не ответил на её любовь? А должен был? Ему впервые стало по-настоящему жаль эту странную, но безмерно любящую женщину, готовую ради своих чувств пойти на всё, даже на преступление, чтобы Федя принадлежал ей и только ей. И чья вина, что «пазлы» не сложились?
Больше всего Федя умоляет Бога дать ему встречу с сыном, о котором до недавнего времени он и понятия не имел. Неизвестно, смог бы он воспитывать ребёнка вместе с Тамарой, и насколько сильны его чувства к ней. Да и важны ли они? Разве не главное то, что у них есть сын? «Господи, ну почему я узнал о нём так поздно? Умоляю тебя, дай увидеться с моей кровиночкой!»
Понимая тщету обращения к тому, кто безразличен к судьбе отдельно взятой твари – разумной или неразумной – Фёдор снова впадает в плач, беззвучный и оттого кажущийся ещё более трагичным и безутешным. Судорожно подёргивается лицо, слёзы двумя озерцами заполняют углубления меж глазными яблоками и переносицей, полноводными ручьями скатываются по вискам, продираясь сквозь пейсы, будто паводок через лес, огибая верхушки ушей… Обильно орошается подушка по обе стороны головы – хоть бери да выкручивай.
Возвращаясь в сознание, Федя ни разу не думает о прямом обидчике, чей удар и вывел его из строя. Не приходит ему в голову и то, что за нападавшим кто-то стоял, направляя руку с вложенным в неё орудием.
«Как же это примитивно и дико! – думает Фёдор. – Неужели я совершил такое, за что меня можно так наказывать, так… мстить…»
«Да ты на себя посмотри! – слышит он сердитый окрик то ли изнутри, то ли сверху. – Ты же только то и делал, что мстил за мелкие обиды!»
«Белые балахоны» не сомневаются, что пациент просто не хочет умирать. Смерти боится – вот и вся разгадка. Это когда всё благополучно, мы бросаемся фразами: «да чтоб я сдох!», «скорей бы уж концы отдать», но когда «отдача концов» обретает безжалостные контуры действительности, во-о-от тут-то и начинаются панические стенания. А и то! Мудрено ли было раньше понять, что жизнь одна и надо её прожить, а не профукать?
Бригада «скорой» занята повседневной работой. Без эмоций. И только медсестричка, чудом уловившая нить, за которую цеплялась жизнь пациента, спасшая Фёдора от труповозки, не может ничего делать. Руки не слушаются, губы дрожат. Коллеги, включая Павленко, проявляют снисходительность, и нет ей даже упрёка в непрофессионализме.
Сознание вот-вот его снова покинет, и на последних секундах Фёдору вспоминается Ольга, ни в чём перед ним не повинная, ставшая орудием возмездия. При мысли о ней слёзы не просто текут, а брызжут, и Таня, фельдшерица, едва успевает вытирать ему виски и щёки ватными тампонами.
И так ему стало больно! Так захотелось выжить, подняться и попросить прощения у всех, кого обидел. Без исключения!
Впрочем… нет, не у всех.
Поначалу он подумал и о немце, которому от имени народа-победителя врезал по морде за оскорбление. А потом решил, что в этом, едва ли не единственном, случае раскаяние не требуется.
«Нет, – думает он, – не буду извиняться перед немчурой. Так ему, фрицу, и надо! Будет меня помнить и в следующий раз хорошенько фильтровать базар».
От этих утешительных слов, хоть и сказанных не вслух, Федины губы расходятся в улыбке… и внезапно тело коченеет от судорог.
Перемена состояния больного не ускользает от Таниного внимания:
– Иван Иванович, ему плохо!
– Я знаю. А кому сейчас хорошо? – Павленко равнодушно попивает минералку.
– Доктор, вы не поняли! – Таня едва не кричит. – Ему совсем плохо! Он уходит!
Резким движением доктор откладывает бутылку с остатками воды. Посудина скатывается на пол…
«Только дотяни до больницы! Продержись, милый, ещё немного…» – из находящихся рядом незнакомка Таня остаётся единственным существом, которому небезразлична жизнь Фёдора Бакланова.
