– Шо?! Ты за базар-то отвечай, овца! Я тебе в натуре всё даю: и хавку, и шмотки. Чё тебе ещё надо?
– Если я овца, то ты – баран безмозглый! Неужели ты не понимаешь, что мне… Ты мне совсем не уделяешь внимания!
– Не понял, как это? – Жора озадачен. Такие нагрузки на мозг его утомляют.
– Болтаешься вечно где-то, дома не бываешь! – со слезами в голосе упрекает его Карина. – Ты лучше вспомни, когда мы с тобой в последний раз в кино ходили? Забыл?
– Не, я не помню, – задумался Жора.
– А потому и не помнишь, что никогда не ходили!
Из-за скудоумия и простодушия Жора не улавливает момент перехода с Бакланова на себя, и Карине легко удаётся заговорить ему зубы.
– Я знаю, – говорит Жора, – что Артисту ничего нельзя поручить. Сказал же ему – только разобраться, а он…
– У тебя только одни разборки на уме! А меня ты вообще в упор не видишь! – гнёт она своё. – Дома почти не бываешь! Что это за семья у нас такая? Я детей хочу, понимаешь?!
Жора стоит пристыженный, а Карина продолжает моральный прессинг:
– Ты когда в последний раз меня выводил хоть куда-нибудь? Хотя бы в кабак! Вечно где-то болтаешься, то на стрелках, то чёрт знает где. Ты обещал носить меня на руках, а топчешь мою душу ногами!
Слёзы неудержимо брызжут, рыдания Карины перерастают в истерику.
Ошеломлённый неожиданными упрёками, Жора понимает, что и в самом деле позабыл о существовании жены. Смущённо выдавливает из себя:
– Слышь, зая, прости меня, в натуре, я виноват.
Подходит к Карине и, как умеет, загребает её в медвежьи объятия. Ещё какое-то время она плачет навзрыд, после чего успокаивается, повиснув на могучих мужских плечах.
В ту ночь её супруг остался дома и даже отключил мобильник.
В потоке неистовых страстей Карина вспомнила о Феде только утром, поняв, наконец, что раз ему не нужна – то с глаз долой, из сердца вон.
– Аллё, это институт? – трубка выдаёт скрипучий голос пожилой женщины.
– Да, а кто вы? – безразлично спрашивает Ольга.
– Это из Городской больницы скорой помощи. Ваш сотрудник Бахманов…
– В смысле Бакланов? – уточняет она, догадавшись, что речь идёт о Фёдоре. На лице Ольги отражается тревога, что замечают вошедшие завы отделов (на десять назначена планёрка у директора).
– Да, – после паузы соглашается женский голос, – Бакланов. Тут так надряпано, что и не разберёшь… Так вот, он умер полчаса назад.
– Ка-ак?… – не веря услышанному, Ольга задаёт совершенно неуместный вопрос: – Вы серьёзно?
– Девушка! – возмущаются с того конца провода. – Какие тут шутки? Вы что, издеваетесь? Вот чётко записано…
– Да где же чётко, если даже фамилия неправильная? – тщетно пытается Ольга уцепиться за хоть мало-мальски возможную ошибку.
– Его звали Фёдор Михайлович? Так?
От шока Ольга бледнеет, будучи не в силах и слова сказать.
– Алло! – пытается докричаться та, которой поручено нести недобрые вести. – Вы меня слышите? Алло!
Рука вместе с трубкой опускается на стол.
В наступившей тишине из телефона слышится приглушённое «Алло! Алло!», сменяющееся короткими гудками.
Мрачным взором Ольга осматривает пришедших. Язык не поворачивается произнести страшную новость, хотя все и так поняли: случилось несчастье.
Из кабинета выходит Саврук, чтобы объявить о переносе планёрки из-за срочного вызова на коллегию в министерство.
– Бакланов умер, – сообщает ему один из сотрудников.
– О, господи… – на мгновение теряется директор, но тут же взяв себя в руки, отдаёт распоряжение: – Оля, позвони Ковалёвой, пускай профком занимается…
Не договорив, чем надо заниматься профкому, Саврук покидает приёмную.
Заведующие отделами расходятся, и новость моментально облетает институт.
В зале заседаний собирается профсоюзный комитет. Подходят сотрудники отдела цен, по понятным причинам не нуждающиеся в приглашении. Подтягиваются коллеги из других секторов и отделов. Анатолий Ерышев, как член профкома, тоже являет себя народу, испытывая двойственные чувства по поводу кончины ненавистного Бакланова.
У окна неподалёку в безутешных рыданиях стоит Лена Овчаренко, не решаясь войти.
О нападении на Бакланова Виктор Ефимович Приходько узнал ещё в субботу днём, и его свалил сердечный приступ.
Выясняется, что хоронить Федю некому. Родители в разводе, отец пьёт, а мать в эмиграции. О родственниках сведений нет, друзей Бакланова тоже никто не знает.
Об этом и докладывает Ковалёва:
– Товарищи… ой, извиняюсь, пани и панове, – на ходу исправляется она, – сегодня утром, как вы уже знаете, умер младший научный сотрудник отдела цен Бакланов Фёдор Михайлович. Вчера ему исполнилось тридцать лет.
Голос её вздрагивает, Ковалёва берёт паузу, с трудом удерживая подступивший к горлу комок.
Пришедшие грустно кивают, женщины всхлипывают. И не столько по Бакланову как человеку, сколько потому что «такой молодой, жизни не повидавший…»
После короткого обсуждения делается вывод: институту надо взять на себя расходы, да и вообще организацию похорон.
