Игнат Николаевич так пошленько усмехнулся и в какой-то панибратской манере взглянул на Штольмана, будто делясь общей шуткой. Лицо сыщика было непроницаемо сурово. И затем скорее даже почувствовав, прежде чем увидев, как его спутница неодобрительно скривила губы, Терентьев в миг посерьезнел и ответил:
— В глаза. Разумеется, в глаза.
— А вы, госпожа Рыжкова…
— Нимфа! Прошу вас, — сдержанно поправила она.
— Уважаемая Нимфа, узнаете ли вы эти туфли?
— Впервые вижу.
— Уверены, что не ваши? Размер, кажется, подходящий, — подначивал следователь.
— Вы шутите? — взбеленилась она. — Размер, может, и подходящий, да ни за какие коврижки я это обувать не стала бы.
Штольман опустил взгляд на ее лощеные полусапожки из коричневой кожи, застегнутые на длинный ряд аккуратных маленьких пуговок. Мягкость и эластичность кожи были видны невооруженным взглядом и не шли ни в какое сравнение с одеревеневшим от длительной носки материалом, так полюбившимся местному псу, со своей неприхотливой точки зрения рассуждающему, что чем жестче, тем приятнее чесать зубы.
— Простите за нескромный вопрос, но… какова высота каблука на ваших сапожках? Мне кажется, вчера вы были выше. — Штольман блефовал. Он не обратил совершенно никакого внимания на ее рост накануне, как, впрочем, и понятие не имел – угадал ли он с размером обуви, но ему была интересна ее реакция.
— Возможно. Вчера я была в других туфлях, на них каблук чуть выше. А вообще, — она любовно посмотрела на своего спутника, — это все Игнаша. Он такой высокий, что рядом с ним я всегда кажусь ниже, чем есть.
— Разумеется, во всем виноват Игнаша, — с лукавой улыбкой согласился следователь, и эти двое озадаченно покосились на него. Но разговор был прерван внезапным окриком «Яков Платоныч!». Со стороны фургона гадалки к ним торопился Петр Иванович Миронов. – Этот-то откуда здесь взялся, — вздохнул Штольман и, всучив ботинки Коробейникову, пошел навстречу, чтобы замершие на месте циркачи не стали невольными слушателями их разговора.
— Яков Платоныч, Ан… то есть Зара похищена. Вот, смотрите, — и он сунул следователю под нос записку. Тот наскоро пробежал глазами несколько строк, набросанных второпях карандашом, и вскинул голову на Петра Ивановича.
— Где вы это взяли?
— В ее фургоне.
— Когда?
— Да, вот только что.
Штольман обернулся и выцепил взглядом городового, кто был ближе других.
— Черных, — подозвал он его к себе. – Кто входил в этот фургон после меня?
— Ды, никто, — замялся тот. — Хотя парнишка один поблизости отирался.
— Какой парнишка?
— Обычный такой. Высокий. Да, вот же он, — городовой ткнул пальцем в толпу зевак. Штольман успел заметить только стремительно удаляющийся черноволосый затылок. Черных подул в свисток и двое других служителей порядка присоединились к нему в погоне.
Яков Платонович еще раз перечитал послание. Судя по всему, оно предназначалось для предполагаемого сообщника Зары. В нем говорилось, что ее забрали в качестве залога, и отпустят, если сообщник в течение суток вернет все украденное законному хозяину. В противном случае, из залога она превратится в расплату.
— Яков Платоныч, нужно срочно действовать. Немедля организовать поиски по всему городу.
— Не торопитесь, Петр Иванович. Сначала необходимо во всем разобраться, возможно нас хотят пустить по ложному следу.
В этот момент послышались топот и возгласы ликования «Попался голубчик!», и показались городовые, ведя скрученного под локотки цыгана. Парнишка лет двадцати пяти молчал, не вырывался, лишь смотрел на следователя исподлобья: черные глаза сердито блестели, ноздри раздувались, губы сжаты. Штольман сразу смекнул, что разговора не выйдет, пока разгоряченная цыганская кровь не остынет, и приказал Коробейникову сопроводить задержанного в участок и в отдельную камеру посадить.
— Допросить его надо, — Миронов вновь пытался навязать свою линию расследования. — Если он записку подкинул, он может знать, где сейчас… Зара.
— Может, и знает. А может, ее никто и не похищал, — ответил Яков Платонович.
— О чем вы?
— Видели мы ее в городе. Не далее часа назад. Я полагаю, и Зара, и этот парнишка могут работать на барона.
— Какого еще барона? — опешил Миронов. — Ну, что за фантазии! Яков Платоныч, все не так. Вы не понимаете.
Петр Иванович был озабочен исчезновением племянницы. Однако ему было невдомек, в каком расположении духа пребывал начальник сыскного отделения. Благодаря своей усиленной внешней выправке и необычайной сдержанности, скрывавшей то внутреннее возмущение, в которое его привели резкий тон Миронова и намеки на его некомпетентность, как следователя, Штольман лишь холодно усмехнулся и, поведя головой в сторону, будто галстук вдруг сдавил ему шею, заговорил шутливо, тоном, в котором безошибочно чувствовалось раздражение.
— Вот как? Стало быть, просветите меня, Петр Иваныч, что же мы такое не понимаем. Заодно объясните, по какой такой случайности вы оказываетесь замешаны в каждом преступлении, совершенном на территории цирка? Каким образом ваш брегет оказался в фургоне Настасьи Егоровой?
