И нам, чья жизнь промчалась незаметно,
Привыкшим к неге, роскоши несметной,
Осталось глину рыть среди разрух.
Но льва морей, но Англию родную,
Сей островок, милейший из земель,
Что днесь во власти глупых пустомель,
Как, Боже, не любить! Она тройную
Империю зажала в длань стальную,
Когда к Республике воззвал Кромвель!
Луи Наполеон[6]
Орел Аустерлица! С небосвода
Ты видел ли чужие берега,
Где пал от пули темного врага
Наследник императорского рода!
Несчастный мальчик! Ты чужою жертвой
Стал на чужбине, – о твоей судьбе
Не будет слезы лить легионер твой!
Французская республика тебе
Воздаст почет венком солдатской славы,
Не королю отсалютует, – нет!
Твоя душа – достойна дать ответ
Величественному столпу державы;
Тропе свободы Франция верна,
Но с пылом подтвердит, лишь ей присущим,
Что Равенства великая волна
Сулит и королям покой в грядущем.
Сонет по поводу резни, учиненной турками в Болгарии христианам[7]
Воскрес ли Ты, Христос? Иль жертвой тленья
В гробу лежишь, во глубине земли?
А верить в Воскресение могли
Лишь те, чей грех возжаждал искупленья?
Истреблены врагом без сожаленья
Священники близ мертвых алтарей.
Ты видишь ли страданья матерей,
Детей, убитых, втоптанных в каменья?
Сын Божий, снизойди! Над миром тьма,
Кресту кровавый серп грозит с небес:
И верх возьмет он, и переупрямит.
Земле не вынести сего ярма!
Сын Человеческий, коль ты воскрес,
Гряди – чтоб не возвысился Мохаммед!
В Европе время замерло на месте,
Но, гордо возмутив ее покой,
Британский лев, заслыша гнев людской,
Тирана низложил. Взыскуя мести,
Республика была твердыней чести!
Пьемонтцы могут подтвердить – какой
Охвачен папа римский был тоской.
«Что Кромвель?» И, внимая каждой вести,
Дрожал понтифик в расписной капелле.
Но этот миг так скоро пролетел:
Высокий жребий – в роскоши погряз,
Торговля превратилась в наш удел.
Не станься так – мир почитал бы нас
Наследниками Мильтона доселе.
Libertatis Sacra Fames[10][11]
Прекрасны идеалы демократий,
Когда подобен каждый Королю, —
Но я определенно не люблю
Разгула нынешних крикливых братий;
Монарх достоин менее проклятий,
Чем гнусных демагогов болтовня, —
Анархией Свободу подменя,
Они уже готовят нас к расплате;
Мне мерзостно, когда над баррикадой
Возносится позорный красный флаг,
И хамство правит: под его громадой
Дух гибнет, Честь мертва, молчат Камены, —
И слышен лишь Убийства да Измены
Кровавый и неторопливый шаг.
На глиняных ногах стоит держава.
От древней славы этот островок
Теперь недосягаемо далек,
Венец его похитил враг лукавый.
С холмов не слышен голос величавый,
К Свободе звавший; так беги же прочь,
Душа, которой пребывать невмочь
На гнусном торжище, где сброд плюгавый
Находит сбыт и чести, и уму,
Где сволочь рвется попирать ногами
Наследство, что завещано веками.
Нарушен мой покой, и потому
Особый путь я в Творчестве приму –
Не быть ни с Богом, ни с его врагами.
Ступай легко: ведь обитает
Она под снегом там.
Шепчи нежней: она внимает
Лесным цветам.
Заржавела коса златая,
Потускла, ах!
Она – прекрасная, младая –
Теперь лишь прах.
Белее лилии блистала,
Росла, любя,
И женщиной едва сознала
Сама себя.
Доска тяжелая и камень
Легли на грудь.
Мне мучит сердце жгучий пламень, —
Ей – отдохнуть.
Мир, мир! Не долетит до слуха
Живой сонет.
Зарытому с ней в землю глухо
Мне жизни нет.
Сонет, написанный на подступах к Италии[17]
И вот я в Альпах. Именем твоим,
Италия, тобой душа объята.
Земля, которой бредил я когда-то,
Куда так влекся, грезою томим.
Обласканный случайно пилигрим,
Историю листаю непредвзято.
День догорал. От свежих ран заката
Лазурь дымилась золотом литым.
Волной волос ласкалась хвоя пиний.
Бутонов разрывалась кожура,
И сад кипел от молодого цвета.
Но сердце сжалось, памятью задето:
Там, в Риме, – прах распятого Петра.
Италия, твой горек блеск отныне.
Сан-Миниато[18]
Я одолел высокий склон.
Здесь, в серафических просторах,
У Божьих врат, на горних створах
Сонм ангелов изображен.
И Приснодевы светел лик.
В изножье – полумесяц лунный,
Души заполнены лакуны,
И смерть желанна в этот миг.
В Тебе – Сыновних терний боль,
Жена в лазурном покрывале!
Устало сердце, и едва ли
Земную воспоет юдоль.
В Тебе – Сыновний брезжит свет,
Внемли же грешному, покуда
Душа не встала из-под спуда
Впустую проведенных лет.
Ave Maria Gratia Plena[19][20]
Явил Себя Он. Я же, как дикарь,
Зевеса блеск и славу заклиная,
Всё ждал, что в золотом дожде Даная
Очам моим предстанет, словно встарь.
Казалось, до сих пор вдыхаю гарь
И вижу вновь Семелу в страстной дрожи,
И молний след, испепеливших ложе –
Желанья дерзновенного алтарь.
Так грезил я средь древних базилик,
Но таинством Любви повергнут в прах,
Был возрожден причастностью святыне:
Девический, еще бесстрастный лик,
Холодный крин у ангела в руках
И белокрылый голубь на притине.
Италия[21]
