Ты боли мира этого чужда, —
Лилейный лоб не тронула тревога,
Твой взор остановился у порога, —
Так в легкой дымке светится вода.
Ланиты от любовного стыда
Не вспыхивали, рот прикушен строго.
И белоснежна шейка-недотрога,
Но мрамор оживает иногда.
Пусть с губ моих высокие слова
Слетают, – но, дыша благоговеньем,
Я поцелую разве узкий след.
Так Данте с Беатриче, знаком Льва
Отмечен, просветленным видел зреньем
Седьмых небес слепящий горний свет.
Новая Елена[35]
Где ты была, когда пылала Троя,
Которой боги не́ дали защиты?
Ужели снова твой приют – земля?
Ты позабыла ль юного героя,
Матросов, тирский пурпур корабля,
Насмешливые взоры Афродиты?
Тебя ли не узнать – звездою новой
Сверкаешь в серебристой тишине;
Не ты ль склонила Древний Мир к войне,
К ее пучине мрачной и багровой?
Ты ль управляла огненной луной?
В Сидоне дивном был твой лучший храм –
Там солнечно, там синева безбрежна;
Под сеткой полога златою, там
Младая дева полотно прилежно
Ткала тебе, превозмогая зной,
Пока к щекам не подступала страсть,
Веля устам соленым что есть силы
К устам скитальца кипрского припасть,
Пришедшего от Кальпы и Абилы.
Елена ты – я тайну эту выдам!
Погублен юный Сарпедон тобою,
Мемнона войско – в честь тебя мертво;
И златошлемный рвался Гектор к бою
Жестокому с безжалостным Пелидом
В последний год плененья твоего!
Зрю: снова строй героев Илиона
Просторы асфоделей затоптал,
Доспехов призрачных блестит металл;
Ты – снова символ, как во время о́но.
Скажи, где берегла тебя судьба?
Ужель в краю Калипсо, вечно спящем,
Где звон косы не возвестит рассвета,
Но травы рослые подобны чащам,
Где зрит пастух несжатые хлеба
До дней последних увяданья лета?
В летейский ли погружена ручей,
Иль не желаешь ты забыть вовеки
Треск преломленья копий, звон мечей
И клич, с которым шли на приступ греки?
Нет, ты спала, сокрытая под своды
Холма, объемлющего храм пустой,
Совместно с ней, Венерой Эрициной –
Владычицей развенчанною той,
Пред чьей гробницею молчат едино
Коленопреклоненные народы,
Обретшей не мгновенье наслажденья
Любовного, но только боль, но меч,
Затем, чтоб сердце надвое рассечь
Изведавшей тоску деторожденья.
В твоей ладони – пища лотофага,
Но до приятья дара забытья
Позволь земным воспользоваться даром;
Во мне еще не родилась отвага
Вручить мой гимн серебряным фанфарам,
Столь тайна ослепительна твоя;
Столь колесо Любви страшит, Елена,
Что петь надежды нет; и потому
Позволь прийти ко храму твоему,
И благодарно преклонить колена.
Увы, не для тебя судьба земная;
Покинув персти горестное лоно,
Гонима ветром и полярной мглой,
Лети над миром, вечно вспоминая
Усладу Левки, всей любви былой,
И свежесть алых уст Эвфориона;
Не зреть мне больше твоего лица,
Мне жить в саду, где душно и тлетворно,
Пока не будет пройден до конца
Мой путь страдания в венке из терна.
Елена! О Елена! Лишь чуть-чуть
Помедли, задержись со мною рядом,
Рассвет так близок, но тебя зову!
Своей улыбке разреши блеснуть,
Клянусь чем хочешь, Раем или Адом, —
Служу тебе, живому божеству:
Нет для светил небесных высшей доли,
Тебя иным богам не обороть,
Бесплотный дух любви, обретший плоть,
Блистающий на радостном престоле!
Так не рождались жены никогда!
Морская глубь дала тебе рожденье
И первых вод серебряную пену!
Явилась ты – и вспыхнула звезда
С Востока, тьме ночной придя на смену,
И пастуху внушила пробужденье.
Ты не умрешь: в Египте ни одна
Змея метнуться не дерзнет во мраке,
И не осмелятся ночные маки
Служить предвестьем гибельного сна.
Любви неосквернимая лилея!
Слоновой кости башня! Роза страсти!
Ты низошла рассеять нашу тьму;
Мы, что в сетях Судьбы, живем, дряхлея,
Мы, у всемирной похоти во власти,
Бесцельно бродим мы в пустом дому,
Однако жаждем так же, как и встарь,
Избыв пустого времени отраву,
Увидеть снова твой живой алтарь
И твоего очарованья славу.
Священней Рима Темза, берега,
Где море колокольчиков до дна
Синеет, набегая на луга,
Где пеной таволги окроплена
Росистая лазурь, где Бог видней,
Чем в кристаллической звезде монашеских
теней.
Не бабочка – лиловый монсеньор;
Смотрите! Лилия заселена
Князьями церкви – церковь и собор;
Лениво щука нежится одна
Среди тростинок, солнцем залитых:
Епископ из чешуйчатых зелено-золотых.
А ветер, беспокойный пленник рощ,
Хорош для Палестрины, и ключи
Органа для Марии будит мощь
Искусника, и светится в ночи
Сапфир-восток, предшествуя заре;
Одр цвета крови и греха, и папу на одре
Из темноты выносят на балкон,
Когда внизу на площади народ,
И кажется, фонтаны испокон
Веков метали серебристый дрот,
А папа хочет возвратить покой
Народам буйным на земле бессильною
рукой.
Стыдит луну оранжевый закат.
В моих глазах он затмевает Рим,
Где весь в багряном шествовал прелат;
Я преклонил колени перед ним,
Дары святые трепетно почтив;
А здесь прекрасней дикий мак средь
золотистых нив.
Благоухать зелено-голубым
Полям бобовым. Даже вдалеке
Их свежий дух отраднее, чем дым
Кадильницы в диаконской руке,
Когда священник служит, преложив
Плоды земные в кровь и в плоть Христа,
который жив.
Пускай в капелле каждый голосист,
Над мессою взять верх могла бы вдруг
Коричневая пташка; влажный лист
