Мушка[242], счастье мое, милая радость, как мы далеко друг от друга, – здесь уже чувствуется другая половина Земного Шара, и я не мог устроиться с пересылкой писем, так что уже неделю ничего о тебе не знаю и, верно, не буду знать еще неделю, еще полторы недели. Я путешествую по Японии по прихоти сердца, стараясь нигде не задерживаться даже на лишние полсуток, и желал увидеть как можно больше разного, на те гроши малые странствуя, которые у меня остались от последних выступлений, совершенно неудачных в материальном отношении. Но путешествовать по Японии совсем недорого, и если бы не страшное падение нашего курса, – иена стоит на две копейки меньше рубля, – теперь уже она 1 р. 70 коп., – можно было бы путешествовать еще вдвое дешевле.
В Токио меня замучили литературные посетители. Оказывается, я очень известен в Японии. Вчера в нескольких газетах токийских – во скольких, не знаю, мне доставили 5 разных – были помещены мои стихи и статьи обо мне. Смешные портреты также. Я послал тебе один образец. Полная дама, сидящая рядом с привидением Елены, жена Дмитренко, путешествовавшая эту неделю совместно. Пришлось ускользнуть в Ник-ко, ибо это все уже было утомительно. Впрочем, Никко было мною предначертано, но увы, сейчас льет дождь и против меня, в камине, шуршит и порхает огонь. <…>
Мне хотелось что-н<и>б<удь> рассказать тебе из последних своих впечатлений. Но это еще невозможно. Слишком близко все. И я слишком утомлен. Самое сильное впечатление в Токио – где, кстати, я на улицах не видал ни одного европейца – это посещение квартала Иошивари, публичные дома. Мы бродили там втроем, я, Елена и m-me Дмитренко. Несколько улиц – сплошь большие дома, нижний этаж представляет собой нарядно убранную коврами и картинами веранду, защищенную от улицы решеткой, дающей ощущение зверинца. Там сидят разряженные женщины, в торжественной, в какой-то религиозной простоте. Это воистину жрицы сладострастия. Они не бесстыдны и не жалки, как это слишком часто бывает у нас и в Европе. Мы подходили к этим решеткам, некоторые радостно восклицали и протягивали руку дамам, лишь две или три скромно протянули руку мне. Лишь одна, и то после моих восторгов ею, сделала жест поцелуя моей руки и звала меня к себе. Я пойду в этот квартал еще раз один. Но вряд ли войду внутрь. Мне жутко от этих странных богинь, которых, как пантер или как мумий, держат за решеткой. Но эти пантеры добрые, ласковые, – о, сколько ласки и нежности в голосе каждой японки. Мне кажется, что японка – самая деликатная и самая нежная женщина на земле. В ней пленительная первобытность самоанки с очаровательнейшей утонченностью изысканного существа.
