Проезжая, как и два месяца назад, через северо-восточный Китай, Бальмонт бурно восхищается видами, открывающимися из окна вагона на этом участке Восточно-Сибирской железной дороги и, приближаясь к русско-китайской границе, жадно впитывает в себя новые впечатления. 23 мая он пишет со станции Нянь-Цзы-Шань:
Ана, Няня, Нана, Ана, ты видишь, я опять в твоей стране[298], крае Нянь и Ань. Мне опять милы китайцы, хотя японцы меня и заворожили. Вчера за грошики я накупил у китайцев и китайчонков такое множество ландышей, крупных, душистых, что мое купэ превратилась в ландышевый сад, и всю ночь мне снились сны. <…> Те же пространства, которые я проезжал в снежном уборе, теперь зеленые и цветущие. Завтра ст<анция> Маньчжурия. Сегодня, часа три тому назад, проехали ст<анцию> Цицикар, оттуда, помню, в марте писал тебе. Вчера в полночь были в Харбине…
Обратный путь занял более 10 дней. В дороге поэт читает несколько книг – как обычно, на иностранных языках. Одна из них – «Ватек» Бекфорда[299]. «Это зачарованная книга – одна из любимых книг Эдгара По. Я начал ее когда-то читать в очень плохом переводе Зайцева[300]. Почитал и бросил. По-французски же она очаровывает» (письмо к А. Н. Ивановой от 24 мая). Кроме того, поэт читал (возможно, по-польски) книгу Людвика Крживицкого о расовой психологии[301] («это что-то вроде психогеографии») и, наконец, английскую книгу об айнах, древнейших обитателях японских островов. «Айны мне кажутся русскими крестьянами. Может, так оно и было», – замечает Бальмонт (в том же письме). Одновременно поэт переводит японские стихи (видимо, с английского).
На другой день, вечером 25 мая, едучи по Забайкалью, Бальмонт делился с приятельницей своими впечатлениями от проплывающих в окне пейзажей и случайных спутников, оказавшихся в том же вагоне:
Поезд капризно останавливается, где хочет. Дымные пространства. Запоздалая весна. Местами, где вьется река или извивается речонка, видны полосы лиловатых цветов, похожих на наши полевые колокольчики. Среди едущих любопытны бурятки в своих фантастических головных уборах. В сущности, кроме офицеров, среди едущих нет настоящих русских. Путь источается вращением колеса.
Приближаясь к Иркутску, Бальмонт продолжает (на другой день) свой путевой дневник:
…Вот уже 5 часов подряд, как я еду над Байкалом, поезд бежит по горному склону над самой водой. Это одно из красивейших зрелищ, какое мне приходилось видать. Все утро я был в ликовании и написал торжественный стих, посвященный Байкалу. Мне кажется, что я написал одно из самых красивых своих лирических стихотворений[302]. <…>
Сибирь весной нравится мне больше. Но по-настоящему нравится мне она, конечно, не может. Здесь природа пасмурна, и люди тяжеловесны. Я с детства ненавидел Азию и боялся ее. Меня интересовали в Азии только ее побережья и Китай.
Ана, я радусь своему возвращению безмерно. Мне кажется, что наше лето будет счастливым. Я буду кончать «Океанию». Ты будешь мне помогать?
