Упоминание об офицерах в письме от 25 мая требует пояснений. В поезде действительно ехали офицеры, направлявшиеся в действующую армию. С одним из них Бальмонт познакомился и разговорился. Офицер (его фамилия не установлена) стал расспрашивать поэта о его отношении к войне. Бальмонт ответил, что только возраст и сломанная рука не позволяют ему принять участие в боевых действиях. Этим же воинственным духом окрашено и стихотворение, сочиненное экспромтом по просьбе офицера-попутчика:
Стихотворение заканчивалось звучным боевым аккордом: «Он жив, твой дух, идя к врагу».
Сделав краткую запись своего разговора с Бальмонтом, офицер отправил ее вместе со стихотворным экспромтом в газету «Иркутская жизнь», охотно поместившую на своих страницах это любопытное документальное свидетельство.
Случайный попутчик и собеседник Бальмонта между прочим сообщил, что «общее отношение поэта к сибирской публике отрицательно. По его мнению, она в смысле духовного своего развития отстала даже от нашего “Запада”[303] лет, по крайней мере, на 30»[304].
Далее разговор естественно перешел на Японию; поэт увлеченно, насколько можно судить, рассказывал о своих впечатлениях. «И что самое замечательное там, – сказал Бальмонт, – это непрерывное ощущение красоты во всех мелочах окружающей вас жизни. Кажется, будто все, не исключая явлений самых обыденных, совершается в ореоле вечно прекрасного»[305].
В письме от 25 мая упоминалось также о давно им задуманной книге «Океания». Ясно, что во время своего путешествия в Японию и на обратном пути Бальмонт обдумывал окончательный план книги, которую предполагал составить из своих публикаций и очерков 1912–1916 годов (по материалам путешествия 1912 г.). «Японских» очерков в тот момент еще не было, но Бальмонт, нет сомнений, мысленно уже готовил себя и к этому разделу «Океании», который сложится у него позднее. 1 июня Бальмонт сообщает Анне Николаевне (письмо написано в поезде «между Вяткой и Вологдой»):
Завтра к закату Солнца я должен быть на Невском. Перепеваю японские танки. Я ими пленен. Не очаровательно ли пропела нежная японочка 9-го века Исэ:
2 июня 1916 года поэт и Е. К. Цветковская прибыли в Петербург. «Я не нарадуюсь, что мое путешествие кончилось», – писал Бальмонт жене 4 июня[307], имея в виду, должно быть, не столько поездку в Японию, сколько свои многочисленные доклады и лекции в разных городах. Можно предположить, что на самом деле, переполненный «японскими» впечатлениями, поэт радовался возвращению в столицу, где ему открывались богатые возможности рассказать о своей новой «влюбленности» со страниц российской печати.
В Петрограде для Бальмонта наступает (как с ним случалось и ранее после его поездок в экзотические страны) период интенсивного осмысления всего пережитого за время путешествия. Поэт задумывает серию статей о «стране Солнца», пишет посвященные ей стихотворения, предполагает заняться японским языком. Во время встреч и бесед со своими знакомыми он увлеченно рассказывает о Японии. Примечательно, что, едва ступив «на Невский», Бальмонт с Еленой Цветковской и, возможно, с Анной Энгельгардт, дочерью своей первой жены Л. М. Гарелиной, отправляется в артистическое (недавно открытое) кабаре на Марсовом поле. 3 июня Бальмонт рассказывает А. Н. Ивановой:
Вчера всей компанией мы отправились в «Привал Комедиантов». Там читал Кузмин[308], с которым я наконец познакомился, и другие поэты. Когда я приехал с своими дамами, публика начала мне аплодировать и тем просить меня выступить. Я прочел шесть стихотворений из японских впечатлений.
В том же письме поэт сообщает, что будет «что-то писать о Японии» для «Биржевых ведомостей».
На другой день, 4 июня, Бальмонт уточняет: «Собираюсь завтра написать очерк о Японии. В моей душе какая-то новая свобода. Я верю в жизнь и в свет ее». И наконец, 6 июня: «Я написал “Страна-Поэма” (Две недели в Японии). Дня через три пошлю тебе в печатном виде. Летучий очерк».
