Капитолина Федоровна помогала дочери управляться с ребенком. Вообще-то она жила теперь у своего друга Григория Федякина, капитана интендантской службы. Всю зиму прожила у него в комнатке в том невзрачном северном районе Кронштадта, который называли Козьим Болотом (хотя ни коз, ни болота ныне живущие люди там не видели). Он, капитан Гриша (так прозвала его Маша), осенью сорок первого вывез из Урицка, из полосы боев, ценное радиотехническое имущество, вывез под огнем, был опасно ранен, но выжил. Гришу, тогда техника-интенданта, наградили медалью «За отвагу». Еще лежа в Морском госпитале, он влюбился в Капитолину, медсестру из приемного покоя, хоть она была старше на одиннадцать лет. В нее, красивую, и раньше влюблялись, мало ли, она и внимания особого не обратила на юного интенданта. Но сентябрьские бомбежки перевернули жизнь Капитолины. Погиб ее многолетний друг, хирург, а сама она была контужена, напугана, удручена. С отцом обострились отношения, и прежде не простые. Федор Матвеевич, надо сказать, с младых лет отличался тяжелым характером (не оттого ли, что он всегда имел дело с тяжелой артиллерией?).
Нет, Капитолина Федоровна не вернулась снова жить в редкозубовскую квартиру на улице Карла Маркса. Но приходила часто.
А новорожденная Валентина оказалась очень беспокойной. Маша пугалась:
— Почему она кричит? Она же не голодная.
— Все дети кричат, — говорила Капитолина. — Ты была тоже крикливая — ух! Так орала, что стены тряслись.
— Раз она кричит, значит, что-то болит.
— Поболит и пройдет, — успокаивала мать. — У детей всегда так. Переверни ее, посмотрим сыпь на попке.
— Аааааа-у! Ууууу-а! — кричала, плакала Валентина.
В детской консультации считали, что всё нормально. Ну, диатез. Ну, повышенная нервозность, — а у тебя, молодая мама, блокада не отразилась на нервах?
Что тут скажешь в ответ?
Как-то раз Маша отправилась под вечер в аптеку, — вышла из дому, а тут два офицера идут по Карла Маркса, и один из них — Вадим Плещеев. Остановились, поговорили.
— Мы в Дом флота идем, — сказал Вадим. — На концерт.
— Артисты ленинградского театра музкомедии приехали? — уточнил его спутник, рослый улыбчивый капитан-лейтенант. — Хороший будет концерт. Не пожелаете пойти с нами?
Маша качнула головой:
— Спасибо, но мне не до концертов. В аптеку иду, лекарства дочке купить.
— У тебя дочка? Поздравляю, Маша, — сказал Вадим. — Сколько ей?
— Полтора месяца.
Не увидел Валя ни сына своего, ни дочки, подумал Вадим. Ну и дела…
— В день Парижской Коммуны она родилась, — сказала Маша.
— Ну, это хорошо. Будет, значит, парижанка. То есть коммунарка. А ты здесь живешь? — кивнул Вадим на обшарпанную дверь подъезда.
— Да, квартира два. Приходи как-нибудь.
— Спасибо, Маша.
— Все-таки странно. — Она прошлась взглядом по плечам офицеров. — Знаю, что ввели погоны. Но как-то странно. Всегда ругали золотопогонников.
— Нет ничего странного в том, что мы надели погоны, — сказал капитан-лейтенант Мещерский. — Погоны — отличительная черта военных людей. Просто традиция.
— Просто традиция, — повторила Маша. — Ну, до свиданья, товарищи офицеры.
Она быстро зашагала к площади Мартынова. Офицеры пошли дальше по улице Карла Маркса.
— Красивая баба, — сказал Мещерский. — Ты давно с ней знаком?
— С курсантских времен. Это жена Травникова. Вообще-то не жена, но они хотели пожениться. Не успели.
Они уже подходили к углу Советской, как вдруг начался обстрел. Рвануло где-то на Флотской, потом ближе, у Гостиного двора, и дымом всё заволокло, осколки плюхнулись чуть не у носков их ботинок.
— Леонид Петрович, тут щель! — заорал Вадим. — Быстро!
Щель, каких много нарыли на кронштадтских улицах, была метрах в пяти-шести. Они мигом пробежали и один за другим прыгнули в укрытие — яму, накрытую бревнами.
О-о-о! Враз матюгнулись и поспешно стали выбираться наверх: щель была залита водой, да какой холодной!
Выбрались, осмотрели брюки, промокшие, прилипшие к коленям. Попытались отжать, а обстрел между тем продолжался, и бабахнули в ответ кронштадтские батареи. Ну, куда деваться?! Обматерив немцев, да и самих себя, дураков, не сообразивших, что щели залиты вешней водой, поперли дальше, на Советскую, в Дом флота, на концерт.
Шел, пронизанный ветрами, промытый грозами, весенний месяц май. Растаяли последние ладожские льдины, вынесенные Невой в залив.
Главной боевой задачей флота в начавшейся кампании было расширение операционной зоны. Бригада подводных лодок, как и в минувшем году, нацелилась на активные действия в Балтийском море.
Однако выход лодок несколько задержался.
Противник, потерпев зимой крупное поражение в Сталинграде, был еще очень силен. Рука, схватившая за горло Ленинград, не ослабела, — продолжалась жесткая блокада. Воем моторов полнилось ночное небо: немецкие бомбовозы сбрасывали донные магнитные мины вокруг острова Котлин. Метались прожекторные лучи, скрещивались на пойманных самолетах. Палили зенитки.
Почти на месяц пришлось закрыть фарватеры: тральщики утюжили, очищали их от мин.
