— Со всеми бывает, только по-разному… — без выражения продолжал рассказывать Ерхов. — Один в одно ударится, другой в другое… Один, помню, уделался… Стоит, а у него из штанины течет… По-разному. — Ерхов лежал, откинувшись на подушку, глядя в потолок. Лоб его покрывала испарина, рыжеватое, веснушчатое лицо казалось безжизненным.
— А Неклясов? Участвовал в похищениях?
— Нет, ему доставляли человека… Для последнего разговора.
— Он тоже уши отрезал?
— Пробовал как-то… Перемазался весь, рубашка в крови оказалась… Он очень переживает за свои шмотки… Как увидел, что рубашка в крови, тут же в истерику впал, содрал ее с себя, в камин затолкал и сжег.
— А это зачем?
— Ну… — протянул Ерхов, и легкая улыбка тронула его бесцветные губы. — С виду он вроде крутой мужик, он и в самом деле крутой, но у каждого есть свой пунктик… Неклясов боится следы оставлять. Если есть возможность, перчаток не снимает, даже ест в перчатках. Тонкие у него такие перчатки, черные. Лайковые… Если есть возможность не подписать бумагу, никогда не подпишет… Если надо записку передать, так напишет, что не сразу поймешь, о чем речь идет… Пунктик у него такой. Если вы с ним говорили, то, наверно, знаете. — Ерхов быстро взглянул на Пафнутьева.
— Знаю, — кивнул тот. — Воды попросил, а потом побоялся стакан взять… Видно, вспомнил Штирлица, как немцы на стакане отпечатки пальцев засекли…
— Во-во, — обрадовался Ерхов тому, что его поняли, что разговор идет честный, открытый и он ничего нового для этого человека не сказал, а значит, и в предательстве его никто не упрекнет.
— Бильдин говорил, что после того, как уши ему оттяпал, ты еще и на сковородке их поджаривал? — спросил Пафнутьев.
— Да ну, поджаривал… Это он с перепугу. Опять же, когда человек без ушей, ему что угодно может показаться… Было дело, бросил его уши на сковородку… Кто же думал, что на него это так подействует… Ну, в общем, как увидел он свои уши на сковородке, сразу и отключился. Неклясов говорит: а ну-ка ему нашатырь под нос…
— А где взяли нашатырь?
— Был у нас…
— Приготовлен?
— Да, в аптечке стоял.
— А что еще было в аптечке?
— Ну… Йод, бинты, лекарства всякие…
— Приспособления?
— Кое-какие…
— Какие именно? Утюги? — подсказал Пафнутьев.
— Да что утюги… Одна дамочка не хотела поделиться… — Ерхов усмехнулся. — Поделилась. Неклясов где-то вычитал про китайскую пытку… Берется трехлитровая стеклянная банка, туда помещается голодная крыса… Потом эту банку привязывают к животу горловиной. И крыса начинает вгрызаться в живот…
— Кошмар какой-то! — передернулся от ужаса Пафнутьев.
— Но до этого не дошло… Дамочка как увидела крысу у себя на животе, как почувствовала ее лапки с коготками, все отдала. Но, по-моему, она после этого немножко дурная стала.
— Это как?
— Рассказывали ребята… Только кто к ней прикоснется легонько, к руке, например, она в крик.
— Ее фамилия Забелина? — спросил Пафнутьев.
— Да, кажется, так… Забелина. Эля… Элеонора ее зовут.
— А кто это проделывал с крысой?
— Да все старались как могли… С ней же, с крысой, не так просто управиться… Самим бы уцелеть…
— Предложил Неклясов?
— Не то чтобы предложил… Приказал. Эля как увидела крысу в клетке, сразу готова была доллары отдать… Но Вовчик говорит: надо попробовать… Попробовали.
— А как вы узнали, что у нее есть деньги?
— Три овощных магазина в городе держит.
— Так… А яйца Веденяпину кто отрезал?
— Саша… Которого у Леонарда убили.
— Перемазался, наверно?
— Да нет, не очень… Как-то все удачно у него получилось.
— Тоже собаке отдали?
— Ну, не самим же есть.
— Поджаривали?
— На сковородку бросили, но так, для куражу… Мы заметили, что как только бросишь какой-нибудь орган… не знаю, как сказать… Как только бросишь на сковородку, человек сразу в отпад.
— И что же, понравились собаке человеческие яйца?
— А знаете, нет… Понюхала, помусолила, пожевала, а жрать не стала.
— Что же потом с ними сделали?
— В унитаз спустили.
— А Веденяпину показывали, как его яйца в унитаз спускаете?
— Ему тогда плохо было… Он только слышал, что воду спустили.
— Отдал деньги?
— А мы у него денег и не просили… Он подписал дарственную на дачу.
— Кому дача досталась?
— Никому… Дарственная потом пошла как юридическое подтверждение… Неклясов продал дачу… Вроде хорошо продал. Нам по тысяче баксов отстегнул.
— Каждому?
— Кто в операции участвовал…
— Слушай, ну а зачем все-таки вот так круто с мужиком обошлись? Можно было как-то иначе подействовать.
— А уже ничего не помогало… Вовчик в истерику… Да еще этот Веденяпин что-то про яйца сказал… Была какая-то шутка… Ну, Вовчик и взвился… Ах так, говорит… И пошло-поехало.
— Где все это происходило? — спросил Пафнутьев и даже дыхание невольно попридержал — самый главный вопрос свой задал.
Ерхов помолчал, медленно повернул голову к Пафнутьеву, встретился с ним взглядом.
— Ну вы даете, — проговорил он.
— Видишь ли, — ответил Пафнутьев, — то, о чем мы говорили до сих пор… Крыса в банке, уши на сковородке, яйца в унитазе… Это ведь все было известно из показаний потерпевших… Мы потрепались с тобой о подробностях, а суть известна… А вопрос у меня только один — адрес?
