— Надежда умирает последней, — неловко пошутил Пафнутьев и, только произнеся эти слова, понял, что промахнулся. Ерхов затравленно взглянул на него, побледнел, хотя, казалось, куда ему дальше бледнеть.
— А сам-то как? — спросил Овсов.
— Да вроде держусь… Или это только кажется?
— Везет тебе, старик! — решительно заявил Пафнутьев, нащупав наконец тон, которым можно говорить здесь, в этой палате, с этим больным. Овсов с удивлением посмотрел на него, но вмешиваться не стал.
Для себя он уже определил состояние Ерхова по его вопросам, цвету лица, а температуру и прочие показатели состояния организма он знал по донесениям сестричек.
— Что значит — везет? — насторожился Ерхов.
— Ну как же? Твой приятель уже в лучшем мире обитает, похороны состоялись, народ свое отрыдал… А ты здесь балдеешь, на снегопад любуешься… Конечно, везучий.
Овсов только головой крутнул, услышав слова Пафнутьева, но опять промолчал, не приходилось ему еще видеть друга при исполнении обязанностей. Овсов понял — Пафнутьев решил не успокаивать Ерхова, не лишать его трепетного состояния и страха за свою жизнь. Видимо, так ему проще было задавать вопросы.
— Это из прокуратуры, — пояснил Овсов. — Хочет с тобой поговорить… Побеседуйте пока, а я пройдусь по палатам.
— Это… обязательно? — спросил Ерхов.
— Это более важно, чем твое выздоровление, старик! — опять брякнул Пафнутьев что-то несусветное, и Овсов поспешил выйти.
— Почему более важное?
— Потому что твое выздоровление — дело решенное, а я здесь представляю многих людей, для которых все испытания впереди. И потом, ты же должен подумать, что будет с тобой, куда отправишься, чем займешься после того, как выйдешь отсюда, если выйдешь, конечно.
— А почему могу не выйти?
— Некоторых выносят.
— Что… к тому идет?
— Старик, какой-то ты запуганный… Так нельзя. Это плохо. Держись, и все будет в порядке. Ты попал в руки лучшего врача этого города.
— Точно? — с надеждой в голосе спросил Ерхов.
— Сам не видишь?
— Вообще-то да…
— Он показывал пулю, которую вытащили из твоего бездыханного тела? Нет? Значит, не хотел тебя расстраивать. А мне показал. Даже подарил на память.
— А почему вам, а не мне?
— Потому что она мне нужнее. Я по этой пуле узнаю, кто в тебя стрелял, из какого ствола, в кого еще стрелял или намеревался выстрелить.
— Баллистическая экспертиза?
— Не совсем, но уже где-то рядом бьешь… — Пафнутьев придвинул табуретку и в тот момент, когда повернулся к Ерхову спиной, изловчился нажать в кармане кнопку диктофона. — Поговорим, — сказал он, усаживаясь плотно и всем своим видом давая понять, что разговор будет неторопливый и обстоятельный.
— Ну что ж… — пробормотал Ерхов. — Пусть так…
— Пару дней назад имел подробную беседу с Вовчиком, — сказал Пафнутьев как бы между прочим.
— Неклясовым?!
— Да. — Пафнутьев махнул рукой, давая понять, что это событие для него не столько уж и важное.
— Его взяли?
— В собственном кабинете с ним беседовал, — сказал Пафнутьев чистую правду. Лукавил Павел Николаевич, но что делать, это все-таки лучше, чем врать и постоянно бояться разоблачения. Даже в беседе с отпетым бандюгой не мог Пафнутьев скатиться к откровенной лжи, даже в таком вот положении не забывал он о собственном достоинстве. Гордыня это все, гордыня, но он не собирался отказываться от нее.
— О чем? — спросил Ерхов, глядя в потолок.
— На столе перед нами лежал железный кружочек. — Пафнутьев вынул из кармана и показал Ерхову крышку в целлофановом пакете.
— А почему в мешочке? — с нервной улыбкой спросил Ерхов. — Порезаться боитесь?
— Потому в мешочке, что все самые ценные вещи человек склонен прятать в мешочек, — рассмеялся Пафнутьев. — А если серьезно — отпечатки пальцев хочу сохранить.
— Понятно, — кивнул Ерхов. — Я как-то забыл, с кем разговариваю.
— Потолкуем? — спросил Пафнутьев.
— Попробуем…
— Нет, начнем без проб… В соседней палате лежит человек, которому ты уши обрезал… Бильдин. Помнишь такого?
— Не может быть! — Ерхов с ужасом уставился на Пафнутьева.
— Привести?
— Не надо. Я прошу… Не надо его приводить. Не хочу его видеть.
— А он не возражает… Всегда, говорит, рад встретиться…
— Нет, не сейчас, только не сейчас, я вас прошу! — шепотом закричал Ерхов.
— Как скажешь, — легко согласился Пафнутьев. — Поговорим без него… Скажи, будь добр, на фига ты ему уши отрезал?
— Неклясов…
— Нет-нет! Про Вовчика потом… Уши Бильдину оттяпал ты. Вопрос — зачем?
— Деньги мы с него требовали… Он упирался. Обещал, а потом стал упираться… Нету, говорит, разошлись, говорит… Неклясов рассвирепел… Он легко свирепеет, вы знаете?
— Наслышан.
— Ну, что… Приказал похитить мужика. Похитили… У того и охраны-то не было… Водитель с газовой хлопушкой… И все. Водителя устранили.
— Как?
— Ну, как, очень просто… Из баллончика в лицо прыснули. Он и вырубился. А Бильдину велели в машину садиться. Сел, не сопротивлялся. Побледнел только, дурным стал.
— Это как?
— Ну, как… То ткнется не туда, то дает мне портфель подержать, то говорит, у него на спине зачесалось, потом стал просить, чтоб позволили ему девочке позвонить… Поплыл мужик. Это бывает.
— Часто?
