— В каком смысле, Дмитрий Петрович? — робко уточнил кто-то из агентов.
— Армия приехала, вот пусть она себя и покажет. А мы посмотрим. Из нашего окошка. Повторяю приказ: всем оставаться в расположении отделения, несение службы прекратить до моей команды. Кто еще не перевез сюда семьи — немедля сделайте это. Свободны!
Когда все ушли, надворный советник спросил Лыкова:
— Алексей Николаевич, меня ведь ваше поручение тоже не касается?
— Не касается, — подтвердил тот.
— Тогда, может, чаю?
Питерцы поняли, что это было завуалированное «шли бы вы отсюда», и удалились. Теперь надежды на московских коллег не оставалось. Лыков вздохнул и сунулся в соседний подъезд, к охранникам.
Там обстановка оказалась еще более удручающей. Окно первого этажа было забито фанерой, часть стены разрушена, у двери дежурили драгуны с винтовками наперевес. 8 декабря, после разгона митинга в саду «Аквариум», боевики кинули в помещение МОО[70] две бомбы. Погиб нижний чин караульной команды, четверо сотрудников получили тяжелые ранения. После этого охранка перешла на осадное положение, несение службы прекратилось.
Питерцы пробились к начальнику отделения ротмистру Петерсону. Лыков знал его еще по Петербургу и всегда удивлялся, как такой нерасторопный человек служит в корпусе жандармов. Теперь, столкнувшись с восстанием, Петерсон совсем растерялся.
— Александр Григорьевич, — начал сыщик, — мне нужны данные на некоего товарища Владимира. Он начальник одной из дружин на Пресне. Этот человек командовал казнью несчастного Войлошникова. Проходит у вас товарищ Владимир по картотеке?
Ротмистр стал мямлить:
— Картотека пострадала от взрыва. Вы же слышали, что у нас тут произошло?
— Что, вся целиком сгорела?
— Нет, что-то осталось, но там беспорядок, мы спасли, что сумели, и сложили в кучи… в подвале.
— Сложили в кучи… — задумчиво повторил Алексей Николаевич. — Ну а люди ваши? Может, кто-то знает товарища Владимира?
— Я сейчас распоряжусь.
В течение часа Лыков разговаривал с кадром отделения. Беседы шли тяжело: люди были деморализованы. А проще говоря, сильно напуганы. Помогать приезжим никто не хотел. Наконец, когда сыщики уже собирались уходить, один из чиновников вспомнил:
— Есть такой. Очень опасный тип!
— Ну-ка, кто он?
— Зовут Мазурин Владимир Владимирович. Бывший студент университета. В четвертом году я сам его арестовывал.
— За что? — ухватился Лыков.
— За революционную агитацию.
— Осудили?
— Дали семь лет! Я было обрадовался: одним злодеем меньше станет. А его взяли и выпустили по амнистии… Теперь боюсь нос на улицу казать: вдруг он там стоит, товарищ Владимир?
— Что еще о нем знаете?
— Владимир из того самого рода, из проклятого. Помните?
— Родоначальник которого принес ложную клятву на Евангелии? — сообразил Лыков. — Ну, однако… Говорят, с тех пор все Мазурины или алкоголики, или сумасшедшие.
— Так и есть. Один даже на каторгу пошел за убийство ювелира. На первом этаже бал, сестра замуж выходит. А он на втором тело на куски режет, в сундук чтобы запрятать. Да и остальные не лучше…
Род купцов Мазуриных, владельцев огромной Реутовской мануфактуры, печально прославился своим вырождением. Говорили, что после клятвопреступления их деда на всю фамилию легло проклятие.
— Так наш товарищ Владимир из них, — констатировал сыщик. — Вот скотина. Что еще о нем имеете сообщить?
Чиновник замешкался.
— Ну, смелее. Если он мне попадется, можете после этого перестать бояться.
Охранник поглядел на питерца не без иронии и сказал:
— Их там человек сто!
— Где там?
— Мазурин руководит боевой дружиной Казанской железной дороги.
— А как же он тогда оказался на Пресне? — задумался сыщик. — Может, Войлошникова расстрелял какой-то другой товарищ Владимир?
— Может быть. Но наш, согласно последним сведениям… еще перед взрывом… Коротко говоря, Мазурин входит в головку вожаков обороны Пресни. С Казанки его перевели туда для усиления.
— Значит, он! Еще что-нибудь вспомните? Особые приметы, привычки, родственники в Москве… Любовница была у него?
Чиновник задумался, наконец сказал.
— М-м… Рост — два аршина семь вершков[71], волосы темно-русые, усы и бороду бреет. Глаза карие. Возраст — двадцать три года. Особых примет нет. Привычки? Любит петь.
— Петь?
— Да. Голос у него, кстати, неплохой.
— Что он поет? — уточнил коллежский советник.
— Народные песни. Любимая — «Мой костер в тумане светит». Мазурин, когда тут сидел, частенько ее напевал. Что еще сказать? Хладнокровный, отчаянный.
— Неужели фотокарточки не сохранилось? — усомнился Азвестопуло.
— Может, и уцелела, только как ее сейчас в подвале найти?
Сыщики поблагодарили собеседника и ушли. Им требовалось где-то поселиться и обдумать дальнейшие действия.
Когда они приехали на вокзал за вещами, то едва сумели попасть внутрь. Всюду командовали военные. Полицейский билет Лыкова не произвел на них впечатления. Со стороны Виндавского вокзала слышалась частая стрельба, а со стороны Казанского — лишь редкие выстрелы. Это семеновцы начали расширять границы правительственных владений.
