Пол давил на лицо, выжимая из меня последние силы. Деревянные доски, пропитанные потом и кровью поколений испытуемых, впивались в щеку, оставляя на коже узор из мелких царапин. Каждый вдох приносил с собой запах старой пыли, смешанный с железным привкусом моей собственной крови, выступившей на губах от сжатых зубов. Давление реацу Тосэя было таким мощным, что казалось – вот-вот треснут ребра, не выдержав тяжести невидимого пресса.
Глаза застилала пелена, но я все еще видел, как по полу перед моим лицом медленно растекается темная лужица – кровь Кэнты, все еще теплая, все еще пульсирующая последними каплями жизни.
– Встать, – шептала какая-то часть моего сознания. – Хоть на колени. Хоть на четвереньки. Но тело не слушалось, преданное собственными мышцами, дрожавшими от перенапряжения. Даже веки наливались свинцом, неумолимо опускаясь.
И тогда, в этой кромешной тьме отчаяния, я услышал его голос – не призрачный отголосок памяти, а ясный, будто Дзюн стоял прямо за спиной, склонившись ко мне с своим вечно-злым шепотом:
Воздух с хрустом вырвался из легких, когда я попытался пошевелить рукой. Пальцы скользнули по кровавому полу, не находя опоры. Но Дзюн не зря три года пинал меня своим костылем – тело, измученное тренировками, помнило то, что уже забыл мозг.
Я втянул голову в плечи, как черепаха, поджал колено и – толкнулся.
Не вверх. Не против давящей силы.
Вбок.
По диагонали.
Используя саму тяжесть реацу Тосэя как точку опоры.
Мир перевернулся в вихре боли. Плечо ударилось о пол, затем спина, и внезапно я уже лежал на спине, глядя в почерневшие от времени балки потолка, откуда сыпалась пыль от нашего недавнего боя.
И тогда я увидел его.
Его глаза – не просто желтые.
Как у ящерицы.
На мгновение – всего на мгновение – в них мелькнуло что-то, кроме привычного презрения.
– Хм.
Его губы, похожие на старые серые шрамы, искривились в чем-то, что должно было быть улыбкой.
– Из всех ничтожеств…
Трость с грохотом ударила о помост.
– … от тебя, возможно, будет толк.
Тьма накрыла меня, как старый друг.
Вопрос читателям:
Глава 11. "Накануне Академии"
Боль пришла раньше сознания.
Я открыл глаза, и мир вспыхнул белым – не ярким, а выцветшим, как старый свиток, оставленный под дождём. Я лежал на спине, и каждое движение грудной клетки отзывалось острым уколом под рёбрами.
Воздух пах лекарственными травами, ладаном и чем-то металлическим – возможно, кровью, въевшейся в деревянные полы за долгие годы.
Потолок над мной был не из убогой каморки: высокий, с резными балками, украшенными гербом Касуми. Солнечный свет пробивался сквозь бумажные ширмы, отбрасывая на пол узор из теней.
Я попытался пошевелиться – и тело ответило волной огня.
– Не дёргайся, – раздался сухой голос.
Старая служанка, лицо которой я видел лишь мельком за годы жизни в поместье, сидела у моей постели. В руках у неё была деревянная чаша с густой липкой мазью, пахнущей мятой и чем-то горьким, как полынь. Её пальцы, покрытые старческими пятнами, методично втирали состав в мою грудь, отчего кожа горела, будто мне на нее вылили кипяток.
– Три сломанных ребра, вывихнутое плечо, сотрясение, – бормотала она, избегая моего взгляда. – Но тебе повезло, мальчишка. Обычно после Третьей проверки уносят либо в барак для слуг, либо сразу в яму для трупов. – Она с силой надавила на моё ребро, и я невольно застонал. – Ах, вот ты где, третий перелом.
Я попытался приподняться, но острая боль в боку заставила меня снова рухнуть на подушку. Губы сами собой сложились в немой вопрос:
– Мои вещи… где они?
Старуха на мгновение замерла, потом продолжила свое дело:
– Всё, что было на тебе, отдали старшим.
Моя рука инстинктивно потянулась к запястью – там, где должна была быть монета Дзюна. Пусто.
– А… монета? – настаивал я, чувствуя, как учащается пульс.
– Какая монета? – Она наконец подняла на подняла на меня свои мутные, выцветшие глаза. – Ты пришёл в зал с пустыми руками.
В её голосе не было ни капли сомнения. Кто-то уже переписал историю, вычеркнув из неё моё маленькое предательство.
Дверь скрипнула, и в комнату вошли родители. Отец стоял в дверном проеме, его мощные руки были скрещены на груди, а брови сведены в одну сплошную темную линию. Мать, напротив, вся дрожала, как лист на осеннем ветру, ее пальцы нервно теребили край кимоно.
– Дурак! Совсем дурак! – выдохнула она, едва служанка вышла. – Лезть в шинигами, когда можно было жить спокойно! Ты думаешь, это почет – стать пушечным мясом для благородных господ? Её голос дрожал, а глаза блестели от слёз.
Я медленно повернул голову, чувствуя, как натягиваются свежие швы на грудине:
– А провал проверки, мама, означал бы смерть. Тосэй сказал это прямо в день моего рождения. Разве ты забыла?