Отец тяжело вздохнул и сделал шаг вперёд. В его глазах я прочитал странную смесь гордости и ужаса:
– Ты прав, сын. Но теперь ты влез в их игру. – Он опустился на край топчана, и соломенный матрац жалобно заскрипел. – Ты действительно думаешь, они просто так дают шанс таким, как мы? – Его голос звучал глухо, будто придавленный невидимой тяжестью.
Я не ответил. Что я мог сказать? По своему он был прав. Но выбор был сделан, и назад дороги не было.
Мать вдруг резко наклонилась ко мне, и я почувствовал запах дешёвого масла, которым она смазывала волосы:
– Ты видел, что они сделали с Кэнтой? Его даже не похоронили по обряду – просто выбросили, как падаль! – Её голос сорвался на шёпот. – А ты следующий. Обещай мне, что сбежишь при первой возможности!
Я закрыл глаза. Образ Кэнты, захлёбывающегося собственной кровью, стоял передо мной так же ярко, как в тот день.
– Я не могу, – прошептал я. – Ты же знаешь, что не могу.
Отец вдруг резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Мать ещё секунду постояла надо мной, потом сунула мне в руку маленький свёрток.
– Храни тебя боги, Сутра. От всего материнского сердца прошу – не лезь на рожон.
И последовала за мужем.
Развернув тряпицу, я обнаружил небольшой мешочек с канами – все сбережения, что успела накопить наша семья. Родители видимо посчитали, что они теперь мне нужнее.
Я проглотил ком, почти застрявший в горле.
– Спасибо, родные.
Дзюн пришёл ночью, когда луна уже скрылась за тучами. Он не постучал – просто тихо распахнул дверь и осторожно вошёл, подозрительно озираясь вокруг, будто это была вражеская территория, а не комната в доме Касуми. Его костыль глухо стучал по полу, оставляя на полированных досках следы уличной грязи.
– Жив, – констатировал он, плюхнувшись на пол у моего топчана. В руках Дзюн держал бутыль сакэ, из которой тут же отхлебнул.
– Чуть не помер, – пробормотал я, пытаясь сесть. Боль в боку тут же напомнила о себе.
Дзюн фыркнул:
– Если бы ты умирал, я бы пришёл раньше. Чтобы успеть пнуть тебя перед концом. – Он протянул мне бутыль. Я отказался – голова и так гудела, как улей.
– Монету отобрали, – сообщил я.
Учитель ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы:
– Хорошо. Меньше следов.
– Ты… вкладывал в неё свою реацу? – осторожно спросил я после паузы.
Дзюн замер, затем медленно повернул ко мне лицо. В тусклом свете масляной лампы его глаза казались совсем жёлтыми, как у старой совы.
– А ты уже научился чувствовать такие вещи? – Он хрипло рассмеялся. – Нет, щенок. Я просто знал, что тебе понадобится острый край.
Я сжал кулаки, чувствуя, как под повязками набухают свежие шрамы.
– Я слышал тебя. Во время боя.
Дзюн наклонился вперёд, и его дыхание, пропахшее сакэ и табаком, обожгло моё лицо.
– Конечно слышал. Не мог же я единственного ученика отправить на бойню без подстраховки
Он откинулся назад, доставая из-за пояса потрёпанный свиток.
– Теперь запоминай. Академия – это не Руконгай. Там враги носят хаори и улыбаются в лицо.
Он развернул свиток – на нём были схематичные рисунки, изображающие разных шинигами.
– Учись читать людей. Вот тебе пять уроков вместо обычного одного – раз уж ты дожил до сегодня.
Я запоминал.
– А если встречу кого-то… с вертикальными зрачками? – задаю вопрос.
Дзюн замолчал. Потом резко встал.
– Тогда беги.
Тосэй вызвал меня через три дня.
Меня привели в главный зал, где старый ящер восседал на своём помосте, поглаживая богато украшенную трость. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками скользнули по мне, оценивая каждый мой шаг.
– Ну что, – проскрипел он, – наш отпрыск слуг начал выползать из стана ничтожеств. – Его губы растянулись в улыбке, обнажив еще крепкие, неестественно белые зубы. – На кан вперёд, но всё же.
Я стоял, не опуская глаз, но и не бросая вызова. Моё тело всё ещё болело, но я научился не показывать этого.
– Если поступишь в академию, – продолжал Тосэй, постукивая тростью по полу, – будешь прислуживать Мираю. Надежда нашего рода – он, а не ты. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. – Хотя… кто знает. Может, из тебя выйдет неплохая груша для битья под его тренировки.
Он кивнул слуге. Тот поднёс потрёпанный свиток в кожаном переплёте.
– Учебник ката нашего рода. Изучай, – Тосэй усмехнулся. – Если, конечно, твой убогий ум сможет понять написанное.