Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, но его последние слова повисли в воздухе, как запах грозы перед бурей. Семь лет… Десять… Это определенно была проверка дома Касуми, на потенциал готовящихся стать шинигами. Но что они могли хотеть от меня, если уровень моей реацу оказался столь слаб?
Я повернулся к окну и увидел, как по двору, ускоряя шаг, идёт незнакомый мужчина в потрёпанном хаори без опознавательных знаков. Его лицо было скрыто капюшоном, но я мог поклясться – в момент, когда он проходил мимо нашего дома, он поднял голову и посмотрел прямо на меня. А затем – самое странное – он поднёс руку к губам в явственном жесте молчания, прежде чем раствориться в вечерних сумерках.
Вопрос читателям:
Глава 4. "Костыль и Катана"
Стоим перед покосившейся дверью лачуги, затерявшейся на самых задворках квартала Кучики. Отец нервно постучал три раза, затем еще два – видимо, это был какой-то условный сигнал. Изнутри донесся хриплый кашель, затем скрип дерева и тяжелые шаги, прерываемые глухим стуком о гнилые половицы.
Дверь распахнулась, и перед ними предстал мужчина лет двадцати пяти, но выглядевший на все сорок. Его левая нога была обрублена выше колена, самодельный костыль из неошкуренного бамбука блестел от постоянного использования. Запах дешевого саке, пота и лечебных трав ударил в нос.
– Так это и есть ваш вундеркинд? – прохрипел он, желтоватые глаза с красными прожилками внимательно осматривали меня с головы до ног.
– Реацу – как у дохлой крысы. Но глаза… Ха. Видал я такие глаза. У тех, кому суждено сгореть раньше времени.
Мать сжала губы, но промолчала. Отец сунул в руки калеке небольшой мешочек с монетами, что то вроде 500 кан.
– Обучи его основам. Хотя бы тому, что может спасти жизнь.
Дзюн Ранкэй – так представился бывший шинигами – швырнул мешочек в угол, где тот со звоном ударился о груду пустых бутылок.
– Подачка принимается. Вы можете забрать его вечером.
Проводив взглядом ушедших родителей, он тяжело опустился на единственное целое татами
– Садись, щенок. Для начала послушай историю того, кто будет тебя учить.
Потрепанная катана с потускневшей гардой – лежала рядом, завернутая в грязную ткань.
– Шестой отряд. Мой первый и последний выход на миссию шинигами. Нас было десять новобранцев под командованием 15-го офицера Тэцуо Идзуру.
Глаза Дзюна остекленели, пальцы непроизвольно сжали костыль.
– Думали, 51й район Руконгая, обычный патруль. Нашли следы небольшой группы Пустых у заброшенного храма. Идзуру зашел первым…
Флэшбек:
Кровь.
Это первое, что запомнил Дзюн, когда сознание вернулось к нему. Густая, липкая, с металлическим привкусом на губах. Его собственная кровь образовывала темное озерцо под его покалеченным телом.
Он попытался пошевелиться – и тут же ощутил волну нечеловеческой боли. Его правая нога… Ее просто не было. Только рваная плоть и осколки кости чуть выше колена.
– Живой?
Хриплый голос донесся где-то справа. Дзюн с трудом повернул голову. В полумраке разрушенного храма он разглядел фигуру другого шинигами – Кадзуки, новобранца из их группы. У того не было левой руки, а живот был распорот так, что виднелись внутренности.
– Идзуру… сбежал? – прошептал Дзюн, уже зная ответ.
Кадзуки лишь хрипло засмеялся, выпуская пузырьки крови.
– Еще до того, как первый из нас пал. Ты… ты видел, что они сделали с Мамору?
Дзюн закрыл глаза, пытаясь стереть из памяти образ своего товарища, разорванного пополам, как тряпичную куклу.
Внезапно снаружи донесся жуткий скрежет когтей по камню. Пустые возвращались.
– Послушай меня – резко прошептал Кадзуки, с трудом вытаскивая что-то из-за пояса. Это был сигнальный свисток отряда.
– Я… я не доживу до утра. Но ты… ты можешь.
Он сунул сигнальный свисток Дзюну вместе с окровавленным свитком миссии.
– Когда… когда они уйдут… используй. Хадо №4… на рану… затем ползи… к большому дубу… на востоке…
Кадзуки внезапно схватил Дзюна за воротник.
– Обещай… расскажи всем… как Идзуру…
Он не успел договорить. Дверь храма с грохотом распахнулась, и в проеме возникла массивная тень Пустого.
Дзюн затаил дыхание, притворившись мертвым, когда чудовище приблизилось к Кадзуки. Он видел, как свет угасал в глазах товарища, когда когти вспороли ему грудь. Видел, как тварь с наслаждением погрузила морду в рану, с хрустом перекусывая ребра.
Только когда звуки пиршества стихли и чудовище покинуло храм, Дзюн осмелился пошевелиться.
Слезы смешивались с кровью, когда он прижимал трясущиеся руки к культе.
– Хадо… №4… Бледная… молния…
Фиолетовый свет окутал рану, прижигая плоть. Дзюн закусил рукав, чтобы не закричать от боли.
Три дня.
Три кошмарных дня он полз к спасительному дубу, теряя сознание от боли и жажды. Три ночи он прятался в грязи, чувствуя, как по его спине скребутся когти охотящихся Пустых.
Когда наконец перед ним возник Сенкаймон, Дзюн уже не верил в свое спасение.
Последнее, что он помнил перед тем, как погрузиться в темноту – смеющиеся лица шинигами из патруля.
– Смотрите-ка! Калека из шестого вылез!