Вариантов на самом деле немного, и я не уверена, что хоть один из них гарантирует мне развитие событий в мою пользу.
«В этом мире все ужасно зыбко.
В общем, я хочу быть рыбкой».
Я чувствую, как чужой ад отрывает от меня по кусочку, натягивает и отпускает, натягивает и отпускает мою суть. Собака злится и скалится, крутится на месте, клацает зубами в попытках достать того, кто посмел ее дразнить. На короткий миг становится даже обидно из-за того, что у нее не особенно получается. Я морщусь и кривлюсь, позволяю всхлипу прорваться наружу, крепче обхватываю голову. И давлю в себе желание сопротивляться, усмиряю собственный ад.
На самом деле боль чудовищная, и без того ослабленное тело раздирает на части. Сердце бьется так часто, что я ощущаю его в горле, горят огнем легкие, натянуты все связки.
Грязный прием.
Оно видит и чувствует мою боль, а поэтому опускается немного ниже, чем больше давит, тем ниже опускается, в стеклянных, мертвых глазах что-то очень похожее на удовлетворение. Полагаю, чтобы меня добить, как и собирателю, мудаку придется до меня дотронутся.
- Ты сама пришла, - лязгает оно, ставя мне в вину посещение Ховринки. И это бесит на самом деле, потому что засранец прав.
- Ну лоханулась, с кем не бывает? – скрежещу в ответ. Его лицо теперь полностью в трещинах, трещины на руках и шее, гул, исходящий от урода, тоже громче. Еще бы ему не быть громким…
Я смотрю на пол под его ногами и вижу там волосы, в них все еще что-то копошится, сгустков бурой дряни тоже прибавилось.
- Собирательница, ты такая…
Какая я там, я больше не слушаю, пусть лязгает себе на здоровьице в молоко, у меня другая задача, и Ховринка должна мне помочь с ее решением.
Мне нужна какая-нибудь душа. Чем хуже, тем лучше, чем старше, тем прекраснее. Мне нужно ее сожрать. Сожрать, чтобы было достаточно сил, чтобы не сожрать потом душу Игоря. Какой-нибудь псих вполне подойдет.
Я отпускаю свой ад, бросаю его вниз сквозь пол, заставляю рыскать по этажам, в коридорах и в стенах, не лестничных площадках, в комнатах. В Амбрелле много мертвых, но на удивление мало тех, кого можно сожрать и не мучиться потом несварением из-за угрызений совести.
Я ищу.
Перебираю души, как блюда на шведском столе, и тошнит от самой себя. Этот мир – голодное чудовище. И я часть того, что его таким делает. Факт.
Дети, старики, бомжи, даже несколько запертых в Ховринке собак и кошек, но ничего из того, что действительно нужно. А времени мало.
Я крадусь вдоль стен, струюсь по полу, заглядываю в шахты и под лестницы, прислушиваюсь к шевелению и копошению под полом. Моя сила скользит по пустому, холодному зданию, в северное, южное, западное крыло, спускается в подвал. Максимально быстро, так быстро, как только может бегать адский пес.
Я не вижу самого здания и призраков, вижу, скорее, очертания комнат, как на плане, и светящиеся точки, разбросанные по нему. Кто-то горит ярче, кто-то глуше, кто-то едва тлеет. Но они не то, не то, что мне нужно. И я подгоняю сама себя.
Идеальный вариант нахожу именно в подвале южного крыла. Возле разрисованной сатанинской символикой стены, возле огрызков свечей, на полу, в куче тряпья.
Фигура в черном балахоне, все еще на коленях перед символами, знаками и ничего не значащими рисунками, все еще произносит слова, на которые никто не ответит.
Он действительно идеальный. От него фонит и тащит так, что я нормальная не успеваю даже подумать, а разрозненные ленты ада уже сплетаются в пса, стягиваются из гулких помещений Ховринки в подвал, сжимаются, становятся плотнее.
Миг.
И огромная гончая – я, это все еще я – бросается на душу, рвет ее на куски и заглатывает. Запах гнили во рту у меня реальной, в горле будто комок желчи, слизи и еще черт знает какой дряни, но по вискам долбит уже не так сильно, не так сильно звенят и гудят мышцы, нет перед глазами мерзкого мельтешения черных мушек.
Только потрескавшаяся рожа того, кто раньше был Игорем, только запах разложения и гниющего мяса.
Я пропустила момент, когда он оказался настолько близко.
- Что ты сделала? – лязгает тварь.
- А ты проверь, - рявкаю и первой хватаю чудовище, впиваюсь пальцами в руку, другой рукой в шею.
У меня очень мало времени. Помоги мне, Самаэль.
Я проваливаюсь тут же. В вязкое, тягучее зловоние, в грязь и гнусь настолько древнюю, что она скрипит песком времени на зубах.
Я никогда такого не чувствовала и не видела, оно, чем бы оно ни было, зовет все гадкое и темное во мне с такой силой, с какой никогда не звала даже брешь. Мне хочется убивать. Мне хочется крови и боли. Такое чувство, что это сосуд со всем отстоем человечества. Ящик Пандоры и тот, пожалуй, не настолько пропитался гнилью, как эта тварь.
Тут все: страх, гнев, гордыня, похоть, алчность, жестокость.
И где-то тут, среди всего этого, Игорь.
